Мужество любви [Автобиографический роман]

Возьмемся за руки От моря до моря. Против смерти, Против горя Встанем тверже, Глянем строже, На тлен, На гниль Запрет положим. За новый век В двадцатом веке! За ясность рек, За свет в человеке! За ветер свежий Со всех побережий! За счастье века, За человека!

Из кабинета вышла Ольга.

— Я слышу, слышу, Саша!..

Зимняя ночь. Поздний час. Тишина. Ни трамваев. Ни автомашин. Погасли фонари. Луна — в плотной мгле, как в маске. Лишь тускло белеет снег. «Понедельниковцы» всем скопом вышли на Херсонскую улицу (Анна Максимовна, Александра Ивановна и Эмилия задержали Ольгу Берггольц, успокаивали ее), взялись под руки, растянулись цепочкой поперек дороги и зашагали к центру города. Шли по-строевому. Под ногами скрипел снег.

Невский проспект был совершенно пуст, отдыхал после кошмарных девятисот суток. Мы были расстроены нервным припадком Ольги Федоровны, но постепенно у всех душевное состояние улеглось. Разговор повелся о женщинах: какие они в большинстве своем стойкие, мужественные в любви и в беде, заботливые, терпеливые в трудном быту.

— У Глеба Успенского есть рассказ, — припомнил Лукницкий, — в котором один мужик на вопрос — для чего ему жена, ответил: «Жена дана на потребу»!

Громко расхохотались.

Зоя Ивановна осадила смеющихся:

— Не понимайте, товарищи мужчины, упрощенно! «На потребу» — это речь о нужном человеке, без которого нельзя, невозможно обойтись!

— Абсолютно точно, Зоя Ивановна! — воскликнул Яшин. — Горячо любящая тебя жена и ты, любящий ее страстно, беззаветно, не в силах без нее ни думать, ни творить, ни дышать, такая жена — частица твоего сердца, солнце жизни, свет очага. Это я по себе знаю… Простите, может, сказал слишком напыщенно, но поверьте — искренне!

Разговор сразу перекинулся на мир чувств, отражаемый художниками слова в произведениях, на необъятный в них мир человеческих судеб, борьбы, страданий, мужества и торжествующих побед добра над злом. Литература живет на полном дыхании, говорили мы, не перестает и ныне воевать за человеческие души, крепить их в суровую пору, волновать силой эмоционального воспитательного воздействия на умы людей.

Из темноты, наискось перейдя мостовую, к нам приблизился человек в солдатской шинели. За кого он нас принял, дружно шагающих по проспекту, — бог весть, но, несомненно, за «своих», о чем можно было судить по его прямодушному тону: