Будь моими глазами (СИ)

Их кровати в скором времени грозил настать абсолютно логичный и бесславный конец, так сильно она скрипела под натиском страсти двух сплетенных на ней тел, своими железными звуками порой даже перекрывая несдержанные громкие стоны.

Енот, которому как и лису так и не дали имени, сидел на уголке кровати и с интересом наблюдал за своими человеческими друзьями, сильнее прижимая к себе маленькими лапками ниффлера. И сидел он так ровно до того момента, как прибежал лис и, чуть прихватив его зубами за хвост, не позвал носиться по окрестностям. Это было для любознательного енота намного интереснее, чем эти странные игры двух не пушистых собратьев.

— И вот ты хочешь… чтобы я… после этого… куда-то встал? — тяжело дыша едва выговорил Малфой, чувствуя в себе остаток сил только на то, чтобы и дальше лежать в кровати и наслаждаться эмоциями, волнами прокатывающимися по телу.

— Ну да. У нас планы были.

— Может перенесем?

— Не-а. Мы завтра по такой же причине не встанем.

В пятьдесят лет чувствовать себя моложе, чем в двадцать — ощущение определенно странное, но обоим это нравилось. Хотеть друг друга постоянно стало их абсолютно естественным стабильным состоянием, как будто они отчаянно нагоняли то, что не успели в молодости.

— Ладно, так и быть, встаю. И приготовь что-нибудь поесть.

— Как прикажете, ваше величество.

Еда все еще порой была проблемой наравне с холодом, но ее они решали более успешно.

За неполные два года они побывали во всех маггловских ресторанах Лондона и окрестностей от просто забегаловок и древних как мир кафе до дорогущих только открывшихся заведений, перепробовали почти все кухни мира, пока не нашли то самое, что все-таки заставило Люциуса снова полюбить еду. Спасительной вещью стала японская кухня, к которой он и в прошлой жизни был неравнодушен. О поездке в Японию в юношестве воспоминаний было немного и вкуса той, настоящей еды он совсем не помнил, потому сравнивать было решительно не с чем, благодаря чему и расстраиваться из-за несоответствия было бы просто глупо.

Сначала они покупали все эти творения из водорослей и риса у магглов, потом научились готовить сами. И в общем-то это было почти всем их рационом и не надоедало, как и воевать на тему «прекрати есть вилкой, извращенец!» и «это кимоно, а не халат!».

Свое любимое красное кимоно из Мэнора Люциус забирать не собирался по самой простой причине — он сам себе поклялся, что чтобы ему не понадобилось, он никогда в эту обитель страдания не вернется. Но, на каком-то блошином рынке, на который их занесло во время очередной прогулки, нашлась почти похожая даже по ощущениям замена. Разве что цвет был белый. Но, во-первых, Малфой был до мозга костей англичанином и цветом траура для него был черный, а не белый, а во-вторых, он в жизни бы не узнал, будь это чертово кимоно хоть сиреневым в бирюзовую полоску. Удобно в нем было. И стоило к удивлению сущие копейки. Зато радости было на много вечеров вперед.

После того, как с едой определились, преодолев этот вечный порог «это не хочу», «это не буду», «а от этого тошнит», в своих гастрономических путешествиях они не остановились, устраивая каждый день свидание в новом месте. Им до безумия это нравилось. А Люциус нравился всем подряд, даже не смотря на слепоту, спрятанную за широкими темными очками. Девушки официантки так и вздыхали каждый мерлинов вечер. «И что они в тебе нашли?» «Заткнись, Уизли, я наслаждаюсь» «Чем?» «Вниманием. И твоей ревностью. Она вкусная, ты знаешь?». Он похабно облизывался, впитывая в себя ревность на десерт, играл и провоцировал, чтобы ночью не молить о пощаде, но наслаждаться тем, что принадлежит, что нужен, что важен. Не было ничего дороже и важнее слышать «ты мой». Такая важная и такая мнимая в прошлой жизни независимость, которой на деле никогда у него не было, стала значить ровно ничего. И это было еще одним шагом к свободе.

За то время, что Люциус провел наедине с Артуром, он сбросил с души все старые ржавые замки, что еще оставались незакрытыми гештальтами. Все то, что раньше было важно, любимый человек превратил в призрак прошлого, в дым, о котором даже думать не стоит. Он то ли изменил его, то ли просто дал шанс по-настоящему стать «собой», послать к чертям все оковы от чрезмерных манер до навязанного мнения. Не то, чтобы он окончательно позволил себе превратиться в приземленного обычного человека, но былого пафоса в нем точно поубавилось, что его мужа несказанно радовало.

По итогу своих душевных метаморфоз Малфой стал абсолютно пофигистично относиться к магглам и всему тому, что они делают от еды до техники. Единственное, что было действительно сложно, — воспринимать шум мегаполиса на обостренный слух. После глуши, в которой они живут, это было сложно, но не невыполнимо.

Он не был живым трупом в отчаянии и это было самым главным для них обоих.