Кто-то, кто будет любить и оберегать (ЛП)

— Да похрен.

Шото разворачивается и уходит, кожа зудит. Когда он поворачивает к лестнице, то слышит болтовню Киришимы, но не может различить слов из-за шума в ушах.

Он возвращается в свою комнату.

Он наполняет грелку.

========== Глава 2: Ты больше не хочешь сражаться ==========

Комментарий к Глава 2: Ты больше не хочешь сражаться

Утешение можно найти даже в самых неожиданных местах.

— Тодороки, ты в порядке? — спрашивает Мидория за обедом на следующий день. Шото поднимает глаза: вся группа притихла и наблюдает за ним с плохо скрываемым беспокойством. Он нервно сглатывает и встречается взглядом с Мидорией. Тот силен, невероятно силен, и надеяться на его спокойный характер — типичная ошибка.

— У меня все хорошо, спасибо, — отвечает он. Мидория хмурится, морщинки прорезают мягкие черты лица, когда он переводит взгляд на Урараку и обратно. Шото готовится к ожиданию, танцам вокруг этой темы и мягким подталкиваниям.

Долго ждать не приходится.

— Дело в том, — тихо говорит Урарака, наклоняясь через стол и поднимая палочки к лицу, — что ты сегодня тихий. Действительно тихий.

— Больше, чем обычно, — вставляет Мидория, и она, кивнув, угукает.

— Да. Как будто есть нормальное молчание Тодороки, а есть режим «я нервничаю и молчу, потому что не хочу никого беспокоить этой странной и несусветно глупой ерундой, из-за которой беспокоюсь без всякой причины, хотя это супер очевидно, и мое молчание просто привлекает еще больше внимания».

Мидория совсем не нежно толкает ее локтем, и она, взвизгнув, впивается в него свирепым взглядом и запихивает палочки в рот. Шото кивает, стараясь не сводить с них глаз и не смотреть туда, где Бакуго наблюдает за ним через всю комнату.

Он достаточно хорошо знает, как проходят подобные разговоры, и понимает, что у него три варианта.

Первый: рассказать, что его беспокоит, и позволить им дать совет. Если учесть прошлое Мидории и роль Бакуго в нем, кратковременное увлечение Урараки им и нежелание Ииды подталкивать его к чему-то неловкому, Шото вряд ли услышит что хочет или даже то, что должен услышать. Они видят жестокие черты Бакуго, его грубый характер и скажут, что поиск физической ласки от него — самоубийство.

Шото смотрел мимо всего этого. Он видел, как от самого мягкого прикосновения воцарилось шаткое спокойствие Бакуго. Чувствовал его пальцы на своей коже. Он знает, что Бакуго может быть нежным.

Вместо этого он мог сказать, что не хочет говорить об этом, и позволить им неуловимо, по чуть-чуть тянуть из него жилы, пока он не сломается и все равно расскажет. Результат будет тем же, возможно, только с более осторожными советами, чтобы он держался подальше.

Он останавливается на третьем варианте, который вероятнее всего сработает в текущей ситуации и позволит вернуться к спокойному размышлению, потому что вместо допроса его оставят сидеть в тишине.

— Я тут кое о чем подумал, — начинает он, на мгновение поднимая глаза. Бакуго дергается и отворачивается, чтобы сказать что-то своим друзьям. Или не друзьям. Шото до сих пор не понимает, какие там отношения. — Я пытаюсь это переварить.

— Хочешь поговорить об этом? — спокойно спрашивает Мидория, глядя на стол. Шото понимает, что еще даже не притронулся к обеду — глупейшая ошибка. Это самый простой способ привлечь их обеспокоенное внимание. — Иногда проще что-то понять, если произносишь вслух.

Шото медлит. Он не хочет говорить об этом. Но не может прямо об этом сказать.

— Не знаю. Кажется, мне нужно подумать еще немного. — Шото кривит губы в тонкой улыбке. Ему не нужно делать ее реалистичной. Они уже беспокоятся. Очевидно-фальшивого веселья вполне достаточно. — Но я дам знать, когда буду готов.

Мидория кивает, улыбка вспыхивает и освещает его веснушки.

— Ладно! Только обязательно потом скажи. Мне грустно, когда ты так грузишься, понимаешь?

От этих слов его пронзает чувство вины. Он кивает, прикусывая щеку изнутри, чтобы не рассказать им все, и ждет, пока они вернутся к обсуждению сплетен об одном из студентов не-геройского курса. После этого Шото снова погружается в свои мысли.

Он хотел бы рассказать им о том, как отец изолировал его от всех на долгие десять лет; о том, что даже сейчас едва знает своих брата и сестру; о том, что с трудом может вспомнить лицо Тойи, и должен напрягаться и изощряться, чтобы выловить в памяти одно единственное нежное прикосновение из детства. Он хотел бы сказать им, что из всех людей нашел эту теплоту, это чувство близости в Бакуго. Он хотел бы попросить совета у людей, которые так сильно эмоционально связаны, как никто другой; спросить их, не смешон ли он, не ведет ли себя по-детски, глупо, иррационально. Он хотел бы сказать: «Я держал Бакуго Кацуки за руку, и он не отталкивал меня, и это было приятно».

Он не может. Да как бы он мог? Как он мог сказать им, что за нежными прикосновениями пошел к Бакуго Кацуки, а не к ним? Как он мог сказать, что пропустил их седьмой по счету еженедельный вечер кино, чтобы пойти подержать его за руку?

Остаток дня Шото проводит на автопилоте.

Не то чтобы ему это было в новинку. Он рос, следуя инструкциям, даже когда не мог видеть сквозь пряди волос на левом глазу и отек на правом, когда не мог слышать сквозь запекшуюся в ушах кровь, когда не мог остановиться даже на секунду, если хотел сохранить кислород в легких, а не вытолкнуть его. Он знает, как это сделать: запереться, пока не сможет спрятаться и встретиться лицом к лицу со своими страхами и эмоциями в уединении своей спальни, где никто не увидит.