Божественный лик Византии

Например, запись о провозглашении царем Юстина I (518—527) особо подчеркивает, что с его кандидатурой согласились и партии «голубых» и «зеленых». Представление о правах суверенного народа, отмечал замечательный русский византинист Г.А. Острогорский (1902—1976), здесь еще очень живо. Но со св. Льва I Великого церемония кардинально меняется. Не армия, а уже патриарх венчает императора на царство, заменяя собой и народ и сенат, и – главное – совершает над ним таинство вхождения на царство, наподобие древних святых израильских царей: Давида, Соломона, Осии и других царственных светильников Веры[894]. Светская, военная коронация, некогда имевшая основное значение, совсем отпала, церковное же венчание на царство, первоначально ее лишь дополнявшее, не только стало важнейшим, но и единственным коронационным актом. Более того, и сам чин коронования, и связанные с ним церемониальные действия вскоре приобрели культовый характер[895].

«Введенное в 457 году церковное коронование, – продолжает дальше Г.А. Острогорский, – хотя оно первоначально играло второстепенную роль, да обычно и производилось еще вне Церкви, но производилось с тех пор неукоснительно, предопределило дальнейшую эволюцию и последовавшие многозначительные изменения. С начала VII в. церковное венчание на царство не только переносится в Церковь и становится не только важнейшим, но и единственным коронационным актом. Старый обычай военного коронования поднятого на щите императора солдатским шейным обручем совсем отпал, а обряд коронования императора патриархом в храме Св. Софии отливается в точно установленные, подчеркнуто церковные формы и, как бы застыв в этих формах, адекватных средневековой Византии, веками остается неизменным»[896].

Помимо этого кардинально меняются основания приобретения царственных прав на трон. Еще св. Константин Великий следует принципу, заповеданному императором Диоклетианом (284—305), и делит Империю между двумя своими сыновьями и племянником. Но постепенно в Византии вырабатывается принцип наследования трона. Его идея совершенно понятна. Поскольку Царство земное должно стать прообразом Царства Небесного, а император – Небесного Царя, невозможно себе представить, чтобы трон доставался случайным проходимцам, в основе власти которых было все что угодно, кроме Провидения и христианского благочестия. Конечно, это был лишь принцип, даже не закрепленный законодательно, и как любой принцип нередко сознательно нарушаемый, в первую очередь уходящими из жизни монархами (о его соблюдении в период дворцовых переворотов говорить, конечно, вообще не приходится). Но в последние века существования Византийской Империи он соблюдался практически неукоснительно.

Единоначальная, священная власть царя в Империи совокупно со статусом самой Церкви, как государственной Церкви, органично приводили к сосредоточению высшей власти церковного управления в руках монарха. Первоначально эта традиция, также никогда не закрепленная в законах, проявилась уже при св. Константине I Великом, утихомирившем ереси донатистов и ариан. Именно его живейшее участие в деятельности I Вселенского Собора решило исход дела в пользу Православия.