Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

Таким образом, авторская позиция выражала и фиксировала свое отношение к герою и событиям, субъективируясь в объективной форме психологического анализа через «хор». Гегель писал о похожем преображении субъективного и объективного в литературе, имея в виду хоровое начало в античной драме: «Хоровая песня в противоположность индивидуальным характерам и их внутренним и внешним спорам выражает общие настроения и чувства то в духе субстанциональности эпических высказываний, то в духе лирического порыва. Наоборот, в монологах только отдельная индивидуальная сфера сама по себе становится объективной в определенной ситуации действия…» [30, 342-343]

Хотя непосредственно в тексте гегелевских лекций по эстетике речь идет о драме как роде поэзии, мы вправе глубокое понимание философом хора («хоровой песни») и «субстанциональной роли монолога» соотнести с нашими наблюдениями по проблеме психологического анализа в «Тихом Доне». Тем более, что гегелевский подход прямо открывает возможность проанализировать суждение «хора» как особую форму психологического анализа с позиций наличествования в нем объективного и субъективного моментов: «духа субстанциональности эпических высказываний» и «духа лирического порыва».

С чем же на самом деле мы сталкиваемся у Шолохова, говоря о вхождении голосов народа, истории, жизни (объективного начала) и голосов автора, героев (субъективного начала) в психологический анализ? Обратимся еще раз к русской литературе прошлого века. А.Сабуров писал о субъективных и объективных планах изображения у Толстого: «Равновесие и слияние объективного и субъективного планов изображения позволяют автору «Войны и мира» «запечатлеть» не только сражение, но и психологию сражения, не только охоту, но и психологию охоты, не только картину труда, но и психологию труда» [31, 492]. Такое понимание субъективного и объективного начал в психологизме, на наш взгляд, несколько обедняет представление о той качественно новой ступени проникновения во внутренний мир человека, какое было совершено Толстым. Будучи совершенно истинным относительно первого уровня понимания субъектно-объектных отношений в психологическом анализе, это определение игнорирует иной, более сложный уровень подобных отношений, что подключает проблему психологизма к вопросу обнаружения авторской (также субъектно-объектной) позиции во всех сферах художественного текста.

Более верно особенность этих отношений в романах Толстого отмечал Д. Лукач: «Действие в романах Толстого, – писал он, – идет по кругу, центр которого образуют неосуществленные вполне, но всегда существующие предельные возможности; при этом каждая фигура имеет конкретное пространство, конкретный объем, в котором происходит движение ее чувств и сознания. Толстой изображает мгновения, преходящие душевные состояния персонажей, он делает это с неменьшей точностью и тонкостью, чем любой из наиболее одаренных «новых» реалистов. Но образ у него никогда не распадается при этом на множество отдельных легковесных построений, так как все они охватываются тем кругом, за пределы которого не могут выйти никакие душевные движения данного человека» [32, 309]. То есть Толстой – «диктатор» (Б. Эйхенбаум) не столько в силу особой этической позиций по отношению к персонажу, сколько в силу особенностей своего творческого метода, своего художественного мировоззрения. Душевные движения толстовских героев не выходят за пределы круга «авторского внимания» и в исключительно индивидуальные моменты своего художественного осуществления.