Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

В силу видовой природы искусства слова, время в литературе определяет существенные аспекты содержания, выражаясь в развитии сюжета, воссоздании жизни геров, в целом представая перед воспринимающим сознанием как некий временной феномен, воссоздающий определенную модель действительности. Не просто линейность и последовательная детерминированность событий занимает автора «Тихого Дона»; он воссоздает «семейное, идиллическое» время, «военное», «авантюрное», «мистерийное», «сакральное», время «золотого века», «утопическое» и т.д. Одновременно данные ценностные характеристики воспроизведенного времени накладываются (художественно совмещаются) с пространством, в котором оно, время, «становится» и «начинает быть», с топосами.

Аксиология «топосов» у Шолохова также имеет достаточно устойчивые признаки – очаг, дом, усадьба, родная сторона, «малая» родина, описываемые в доминантных пространственных образах: поле, степь, лес, река, море, курган, что воссоздает конкретные природные знаки «родной стороны». Каждая из национальных литератур вырабатывает свой набор устойчивых хронотопотипических (прощу прощения за данный неологизм, словари, к сожалению, ничего в этом случае не предлагают – Е. К.), пространственно-временных образов своей культуры, но шолоховский хронотоп в разрезе художественных традиций всего ХХ века носит оригинальный характер, так как, с одной стороны, он продолжает классические формы хронотопа, сложившиеся в русском классическом реализме, а с другой, работает на новом хронотопотипическом материале усложненного рода.

Пространство и время у Шолохова обладают своей уникальной неповторимостью, несмотря на типологическую схожесть с великими эпопеями ХIХ и ХХ веков. Уже в самом названии романа «Тихий Дон» Шолохов дает соединение временного (ситуативного по временной шкале, ведь Дон может быть и бурным) и пространственного (Дон, река, расположенная, протекающая через конкретное пространство). Время-пространство у писателя соединены в сложной художественно-мировоззренческой картине. С одной стороны, нам дано время практически мифологическое – показ существования (бытия) народа как такой основы жизни, которая всегда была и для которой время всегда «есть». Такое, по содержанию, время начинает эпопею, дальше мощно развиваясь по своим органическим законам, что, собственно, и придает с точки зрения хроноса характер эпопейности тексту романа. Остатки этого мифологического времени даже к концу текста, попав в пространство почти классического исторического романа, тем не менее сохраняют явные признаки мифичности – образ «черного солнца», показ переселения «всего казачьего мира» за Дон, то есть в другую, неизвестную «сторону» и др. Но в целом это время разрушено, переформатировано, оно стало прерывистым, пористым, рядом с ним, ломая его, появляется другое время – линейное, историческое, содержащее в себе все необходимые причины и следствия, тогда как время мифологическое зависело только от самое себя, от изначальной неразвернутой бытийности, которой оно было насыщено.