Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

От Артамона пришли сразу два письма. Одно было адресовано сыну; Саша не показал мне его. Второе предназначалось для меня.

«Милая и добрейшая Вера, твое письмо ясно отражает состояние души твоей, удрученной множеством огорчений; я этому не только не удивляюсь, но вполне могу понять и разделить твои горькие печали. Я послал от себя весточку сыну с той же почтой, что и тебе. Я написал ему о своем недомогании, которое весьма мучительно».

У меня немного отлегло от сердца: Артамон понял меня правильно и, очевидно, поступил благоразумно.

Сашина дружба с кузеном Мишелем, впрочем, увяла сама собой. Пробовали они переписываться, но кузен часто разъезжал, застать его на месте было трудно, а кроме того, судя по Сашиным жалобам, писал он неохотно и скучая. Мишель, вероятно, принадлежал к тем людям, которым трудно говорить, не имея перед собой собеседника. Спустя год до меня дошел слух, что Мишель Бакунин в Петербурге и что он видится здесь с молодыми людьми, замешанными в студенческую историю, которая столь решительно положила четыре года назад предел моим попыткам уехать. Мне оставалось только ждать исхода и молиться… Однако вскоре, ввязавшись в какой-то нелепый скандал, кузен был принужден отправиться за границу.

На единственное Сашино письмо он так и не ответил. Хоть я и предпочла бы, чтобы г-н Бакунин не подавал о себе вестей, но невольно возмутилась: как можно было пренебречь столь искренней привязанностью и не сказать на прощанье хотя бы теплого слова? Я вспомнила рассказ Артамона о годе перед нашей свадьбой, когда его умный кузен Никита (умные кузены, кажется, становились нашим семейным проклятием) сперва вовлек его в тайное общество, а потом сам же забросил. Но несостоявшаяся мечта и боль уязвленного самолюбия, конечно, повлияли на Артамона через несколько лет, сделав его особенно уязвимым перед другими «необыкновенными людьми».

Саша был в неподдельной тоске. Однажды он зашел ко мне с каким-то прошлогодним журналом — почему-то сейчас становилось все больше и больше журналов с самыми разными стихотворениями, романами и рассказами. Мне иногда казалось, что молодые люди нуждаются в многообразных, быстро сменяющих друг друга чужих фантазиях, поскольку надеются найти в них готовый ответ на вопросы и не понимают, что истина не терпит поспешности.

— Maman, — сказал Саша, и я с удивлением увидела слезы у него на глазах, — послушайте, как это верно! «Печально я гляжу на наше поколенье, его грядущее — и пусто и темно… богаты мы, едва из колыбели, ошибками отцов и поздним их умом…»

Стихотворение было длинное и не слишком интересное — что-то такое, вроде нравоучения. К тому же ближе к концу Саша прервался, сказал: «Pardon, дальше я читать не буду, здесь не вполне прилично», развернулся и, прижимая журнал к груди, вышел. Признаюсь, я заинтересовалась — что могло быть не вполне приличным после названного вслух «добросовестного ребяческого разврата». Однако более об этом разговора не зашло, а мое любопытство не простиралось настолько, чтобы расспрашивать нарочно.