Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Александр написал отцу, делясь с ним своими сомнениями, но в ответ получил неприятную для самолюбия нотацию: Артамон запрещал, буквально запрещал сыну думать об отставке. Это как будто была последняя капля. Александр не выдержал — и заболел. Я не решалась заговаривать с сыном, но мучившая всех в доме неопределенность должна была так или иначе разрешиться.

Она разрешилась пугающим и в то же время закономерным образом. Я признавалась себе, что давно уже в глубине души ждала этого. Муравьевых много, и значительная их часть осталась незапятнанной в глазах государя, однако рано или поздно кто-нибудь мог заинтересоваться… И вот — ударило. Вскоре после нового года государь лично проверял караулы во дворце и обратил внимание на видного красавца кавалергарда. По своему обыкновению, он спросил у молодого офицера: «Как зовут?» Александр честно ответил.

О случившемся мне рассказал сослуживец сына, принятый в доме еще с училищных времен, славный молодой человек, хотя и зараженный модным неверием. По его словам, государь изменился в лице, услышав ответ, а Александр, словно ему мало было произведенного впечатления, добавил: «Сын полковника Артамона Муравьева».

Александр несколько дней не решался показаться мне на глаза.

В отставку он подал почти сразу же. По взаимному уговору со мной, о скандале во дворце Артамону было решено не писать.

«Нравственно я необыкновенно измучен, — жаловался Артамон сыну, — но, по крайней мере, теперь, став человеком свободных занятий, ты сможешь приехать ко мне».

Артамон писал сдержанно и как будто даже сухо, но мы оба — и я, и Александр — прекрасно понимали, какой страх кроется за этими скупыми строчками. Артамон был болен, с каждым годом его ревматизмы и простуды делались всё сильнее. За последние четыре года он дважды перенес воспаление легких. Я знала: силы у мужа на исходе.

До тех пор я ждала чуда: помилования, перевода в армию, ссылки в деревню… возвращения.

И именно тогда поняла, что, скорее всего, Артамон не вернется.

Однако прежде всего Александр удивил меня, сообщив о своем желании съездить в Тверь, где у него не было ровно никакого дела.

— В Тверь? — растерянно переспросила я, думая, что не расслышала.

— Да, maman. Жаль, cousin Мишель в отъезде… Но я непременно навещу тетушку, как положено почтительному племяннику. И поверьте, я буду вести с ней самые приятные беседы!

— Неужели ты едешь в Тверь, чтобы расспросить Варвару Александровну о здоровье? — изумилась я, и Сашенька облегченно рассмеялся.

— О родственниках, maman! Об ее отце, деде, прадеде… Впрочем, погодите!

Александр сорвался с места и помчался в кабинет. Он вернулся быстро и протянул мне стопку листов:

— Вот, прошу вас. Я задумал составить родословную нашей фамилии — и, может быть, даже написать историю! Наша фамилия стоит того, вы же знаете. Артамон Матвеев… Или вот, Артамон Захарович Муравьев, общий прадед отца и тетушки Варвары Александровны. Про каждого из них стоило бы написать роман не хуже г-на Лажечникова.