Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

А сейчас, вероятно, кто-то упомянул Христа, и этого оказалось достаточно, чтобы обладатель высокого голоса перестал сдерживаться.

— Для чего нам Христос? В наше время… — Он закашлялся. — В наш положительный век и Христос был бы самым обычным человеком! В наш век нужны другие герои!

— Тише, mon chèr, не горячись, — прозвучал голос Александра. — Вот выпей чаю.

— Да что вы все о Христе? — заговорил кто-то еще, лениво растягивая слова. — Ну, был бы обычным человеком, никто и не знал бы о нем… Нам-то от него какая польза? Не примкнул же бы он к нам?

Первый — тот, кого Александр назвал «mon chèr», — громко ахнул и, кажется, опрокинул стакан.

— Ну конечно же! Он непременно, непременно согласился бы с нашими идеями и примкнул бы к нам! Он был бы среди передовых людей!

Он замолчал было, но тут же рассмеялся:

— А Петр Михайлович, как всегда, как мы о Христе заговорим, он словно плакать собирается. Ты-то что понимаешь о Христе?

Внезапно наступила тишина, и в ней прозвучал голос, глубокий и удивительно не подходящий компании:

— Христос…

Он произнес только одно слово, только имя Христово, но в этом мне послышалось такое сильное чувство, такая искренняя любовь, что я с трудом удержалась и не пошла смотреть на говорящего — потому лишь, что боялась смутить сына и его друзей.

Разговор как-то притих, и вскоре все один за другим начали прощаться с Александром и уходить.

Много лет спустя я вспоминала тот голос и подчас думала, не показалось ли мне, что среди той чужой молодежи был кто-то похожий на моих друзей, на тех, с кем я когда-то молилась вместе. Не сразу после возвращения Александра из Италии я решилась спросить — кто был этот Петр Михайлович, который тогда пришел с ним попрощаться? Сын крайне удивился и сказал, что среди его друзей не было ни одного Петра Михайловича. Задумавшись, он прибавил: «Господина Петрашевского звали Михаилом Петровичем, но, maman, он у нас не бывал…»

В день, назначенный для отъезда, пришло письмо от Артамона. Александр не выдержал и расплакался…

«Я больше всего когда-то надеялся, что ты приедешь ко мне, — писал Артамон, — и приходил в отчаяние от того, что ждать почти пятнадцать лет до выхода на поселение. И особенно больно мне теперь думать, что на поселение я вышел, а тебя не увижу, вероятно, уже никогда. Кроме того, безумие сейчас, в твоем положении, ехать за границу, вместо того чтобы позаботиться о матери и ее интересах…»

Стоя со шляпой в руке, Александр Артамонович беспомощно смотрел на меня.

— Маменька, — позвал он, как в детстве. — Что мне делать? Что делать теперь?

— Ехать, — ответила я. — Я сама напишу отцу.