На сибирских ветрах. Всегда тринадцать

Но пока что манежем Ленинградского цирка — да и не только Ленинградского — владели артисты, во всех концах мира законтрактованные Центральным управлением госцирков. Русская речь за кулисами слышалась редко, объявления — и те печатались на французском или немецком языке.

В дни, свободные от учета зрителей, я продолжал пытливо вглядываться в закулисную жизнь. И наконец дождался не то признания, не то похвалы.

— Молодой человек! — с неизменной торжественностью изрек Герцог. — Вижу, вы и в самом деле преданы нашему искусству. Если же так... Справедливо, чтобы вы еще теснее сблизились с цирком. Завтра, как известно, начинаются гастроли немецкого артиста Ганса Рерля. Вы можете быть ему полезны. Зайдите к нему. Он вас ждет.

Ганс Рерль, именовавшийся в афишах «человеком-фонтаном», остановился в гостинице при цирке, и уже через несколько минут, взбежав по закулисной лестнице на второй этаж, я постучался в дверь, к которой приколота была карточка артиста.

Отворила жена артиста, женщина сравнительно молодая, но поблекшая и, казалось, раз навсегда опечаленная чем-то. Тут же стояла дочка, девочка лет десяти. Сделав мне учтивый книксен, она отошла тихонько в угол и тоже показалась мне не по возрасту опечаленной. Что касается самого артиста, он сидел за столом и занят был ужином. Лишь рукой сделал знак: мол, прошу присесть и обождать.

То, что я дальше увидел, немыслимо было назвать ужином в обычном смысле этого слова. Это было капитальнейшее, сверхкапитальнейшее насыщение. Судите сами... Несмотря на свою худощавую и даже тщедушную комплекцию, Рерль ухитрился у меня на глазах поглотить громадный бифштекс, гору жареного картофеля к нему, заливную рыбину с не менее обильным гарниром и напоследок увесистый яблочный пудинг... «Боже мой! — поразился я. — Это же обжорство несусветное!» Лишь позднее мне стало известно, что артист имеет возможность питаться один-единственный раз в день, сразу после выступления на манеже, с таким расчетом, чтобы к следующему вечеру желудочный тракт был полностью освобожден.

Наконец завершился ужин. Аккуратно вытерев губы подкрахмаленной салфеткой, Рерль поднялся из-за стола. Он стал методично прохаживаться взад-вперед по комнате, тем самым уплотняя принятую пищу, способствуя пищеварительному процессу. Затем, остановившись, прислушался к своему желудку. Удовлетворенно кивнул. И счел возможным начать со мной разговор:

— Господин Герцог сказал мне, что ви...

Русской речью Рерль владел более чем приблизительно, но жесты его отличались выразительностью, и вскоре я мог уяснить, что от меня требуется.

— Ви понял? Ви как есть все понял? — еще раз справился Рерль, провожая меня до дверей.

Я наклонил утвердительно голову.

На следующий день, появившись в зрительном зале за четверть часа до начала, я шепотом, как заговорщик, справился у билетерши, где приготовлено мне место.