Падшее Просвещение. Тень эпохи [litres]

Трагедия, показанная Достоевским, еще страшнее. Есть в начале романа очень важная сцена, когда в келье старца Зосимы собирается семья Карамазовых для исповеди и примирения. Святой старец, уже немощный и больной, являет столько любви и нежности – он готов уврачевать застарелые раны всех участников этой драмы. Но дивная возможность прощения и очищения от греха взаимной ненависти превращается в фарс:

«<…> Федор Павлович вскочил со стула.

– Божественный и святейший старец! – вскричал он, указывая на Ивана Федоровича. – Это мой сын, плоть от плоти моея! <…> Это мой почтительнейший, так сказать, Карл Моор, а вот этот сейчас вошедший сын, Дмитрий Федорович, и против которого у вас управы ищу, – это уж непочтительнейший Франц Моор, – оба из «Разбойников» Шиллера, а я, я сам в таком случае уж Regierender Graf von Moor! Рассудите и спасите! Нуждаемся не только в молитвах, но и в пророчествах ваших.

– Говорите без юродства и не начинайте оскорблением домашних ваших, – ответил старец».

Достоевский, конечно, не случайно вкладывает в уста старшего Карамазова имена шиллеровских персонажей. Безобразной издевкой выглядит само сравнение безнравственного и развратного Федора Павловича с благородным графом Моором. Человек, никогда не любивший своих сыновей и не занимавшийся их воспитанием (они в основном росли по чужим людям), пытается представить себя несчастным отцом семейства. Какое жалкое и чудовищное сравнение! Да, в изображении крушения христианского мироустройства Достоевский шагнул куда дальше своего немецкого кумира. Уже не только сыновья, помышляющие об отцеубийстве, но и сам старик отец полностью погряз в грехах.

Для многих героев Достоевского можно отыскать своеобразных прототипов в «Разбойниках». Побочный сын графа Моора Герман и незаконнорожденный сын Федора Карамазова Смердяков – оба всю жизнь терпят жестокие унижения, ненавидят своих отцов, готовы на отцеубийство.

Но в последний момент в Германе просыпается сострадание, он не может свершить задуманное. Смердяков же идет до страшного конца.

Вообще мир трагедии Шиллера более гиперболизирован; он во многом восходит к античному театру, не знающему полутонов. Трагический мир Достоевского, казалось бы, проще, будничнее, он описан без пафоса, с известной долей юмора во многих местах повествования. Но в своей обыденности он производит еще более угрожающее впечатление.

Явно перекликаются у двух авторов и образы добрых стариков слуг, окружавших любовью и лаской хозяйских детей: Даниель в «Разбойниках» и лакей Григорий в «Братьях Карамазовых». Дети выросли и забыли своих благодетелей и их добрые наставления. Но если Карл Моор в благодарность хотя бы сует в руки преданного слуги тяжелый кошелек, то Дмитрий Федорович не только не благодарит, но и бьет своего доброго воспитателя металлическим пестиком по голове, едва не убив. Сказать при этом, что у Дмитрия Карамазова злое сердце, – нельзя: с каким искренним чувством цитирует он брату Алеше отрывки из «Оды к радости», с каким благоговениям взирает на старца Зосиму! Нет, в нем много, много еще есть человеческого. Не зря смиренный старец поклонился ему в ноги, предвидя будущие его искупительные страдания.