Падшее Просвещение. Тень эпохи [litres]

Внешний конфликт – столкновение между угнетателями и угнетенными – разрешается в пьесе довольно легко. Само построение знаменитого сюжета в драме Шиллера подсказывает счастливую развязку и обусловливает несложное движение к ней. Этот конфликт – всеобщий, он охватывает все население кантонов.

Однако в пьесе существуют персонажи, появление которых необходимо для разрешения внутреннего конфликта «Вильгельма Телля», для оправдания «вынужденной и полноправной самозащиты в строго определенном случае». Они-то и образуют вторую систему персонажей драмы. Помимо самого Телля, с которым этот конфликт связан прежде всего, и его антипода Геслера, прямым или косвенным образом подталкивающего Телля к убийству собственного сына, ко второй системе персонажей относятся Баумгартен и Мельхталь.

Но обратим внимание прежде всего на ту сцену, которая так глубоко затем врежется в память не только немцев, но и любого европейца. Это сцена, в которой Теллю диктатор Геслер предлагает в качестве испытания своей меткости выстрелить в яблоко на голове собственного сына. На наш взгляд, эта сцена является прекрасной иллюстрацией учения Канта о категорическом императиве и о моральном и легальном. И здесь особую роль играет искусство драмы. Вспомним, что Телль кладет заранее в капкан две стрелы. Эта деталь играет очень важную роль. Почему две, а не одна? Именно этот вопрос задает стрелку Геслер. И Телль объясняет: если бы он промахнулся и убил бы собственного сына, то вторая стрела полетела бы прямо в сердце диктатора. Естественно возникает вопрос: а зачем вообще надо было рисковать жизнью ребенка? Тут невольно возникают ассоциации со знаменитым монологом брата Ивана из «Карамазовых» о слезинке хотя бы одного замученного ребенка и о неприятии мира, на этом страдании основанного. Перед нами не что иное, как моральное испытание главного героя, испытание, которое он, несмотря на свой безусловный успех, не проходит. Дело все в двух стрелах. Стрела должна была быть одна и направлена сразу на Геслера, а не на сына. Но Телль не хочет потерять репутацию в глазах собравшегося народа. Он идет по внешнему, или легальному. И ради этого внешнего, легального, а не морального, готов рискнуть жизнью собственного сына. Здесь вина Телля заключается в том, что ослепленный собственной славой меткого стрелка, он идет против категорического императива, который утверждает, что другой человек не может быть средством для достижения собственных эгоистических целей. Возраст сына здесь лишь акцентирует тему греха: ребенок – образ Христов.

Вот так в своей статичной и лишенной всяких внешних страстей драме Шиллер умудряется провести серьезный моральный эксперимент, ставя под сомнение даже героизм, основанный на святом патриотизме. По его мнению, ничего не может оправдать убийства, даже святая цель свободы собственного народа.