Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

*

Раскольников ожидал иного от свидания с Свидригай- ловым, хотя и не мог бы с точностью определить, на что именно остается ему надеяться. Не понимал полностью и Свидригайлов, почему тянуло его к Раскольникову и, со­знавал это. На вопрос Раскольникова «зачем я вам так по­надобился?» — он перечисляет только явные причины этой надобности: «Мне понравились вы фантастичностью вашего положения, — вот чем! Кроме того, вы брат особы, которая меня очень интересовала, и, наконец, от этой самой особы в свое время я ужасно много и часто слыхал о вас, из чего и заключил, что вы имеете над нею большое влияние; разве этого мало? хе-хе-хеI».

Когда бы писал Достоевский реалистические романы, то перечисленных здесь причин было бы вполне достато­чно для дальнейшего развития психологической интриги. Но за явным кроется тайное и никто из художников так хорошо не ведает этого, как автор «Преступления и нака­зания». Не ведая, чувствует это и Свидригайлов, общаю­щийся, не бесследно для себя, с миром потусторонним. От­того он тотчас добавляет: «Впрочем, сознаюсь, ваш вопрос для меня весьма сложен, и мне трудно на него вам ответить. Ну, вот, например, ведь вы пришли ко мне теперь мало того, что по делу, а за чем-нибудь новеньким? Ведь так? Ведь так?

настаивал Свидригайлов с плутовскою улыбкой. — Ну, представьте же себе после этого, что я сам-то, еще ехав сюда в вагоне, на вас же рассчитывал, что вы мне тоже ска­жете что-нибудь новенького (курсив самого Достоевского.

Г. М.) и что от вас же удастся мне чем-нибудь позаимст- воватъся! Вот какие мы богачи!

Чем это позаимствоваться?

Да что вам сказать? Разве я знаю чем?...

Выходит, что подчеркнутого Достоевским «новенького»

никакими явными причинами и практическими расчетами исчерпать нельзя: его истинное значение уходит вглубь и рассудку не поддается. Остается или верить в чудеса, как втайне верит Раскольников, или принять творчество Досто­евского за нечто произвольно фантастическое, состоящее из ничего не значущих намёков на мистику, для многих просто несуществующую. Замечательно, что сам-то ирони­зирующий Свидригайлов в мистику верит и даже надеется с помощью Раскольникова ухватиться за потустороннее новенькое. Впрочем к вере в нездешнее он уже несколько подготовлен привидениями, запросто приходящими к нему из мира иного.

Но надежда получить при встрече друг от друга что-то важное и решающее оказалась для обоих тщетной. Ведь са­мое страшное и непреодолимое в жизни это будень, беспро­светный будень, заволакивающий и совсем скрывающий от нас все истинно реальное и, следовательно святое, а вечный Бог греха и скуки не создавал, но они неуловимы и сквозь их мутную пелену мы ничего не различаем в ближнем, кроме бледного будничного облика, не подозревая даже, что смо­тря на него, видим в зеркале самих себя, вернее же сказать, нашу собственную, весьма непривлекательную маску. Так и Раскольников заметил только свой же греховный отпечаток на лице Свидригайлова. Грех однообразен и личины от ли­чины не отличить. Разговор в трактире ни к чему не привёл и ничего