Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года
- Автор: Эдельман Ольга Валериановна
- Год: 2021
- Язык: русский
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года». Краткое содержание книги:
Джугашвили-Коба в то время бывал в Баку, но не жил там. Из рассказа Ц. Зеликсон видно, что приезды его бывали краткими, по соображениям конспирации он не задерживался надолго и избегал ночевать в городе (см. док. 10). Бакинский партиец Пирумов вспоминал, что в 1904 г. «много слышал о нем, но его не видел»[548]. Последнее объяснялось как конспирацией (рядовой партийный работник без специального повода и не должен был видеть эмиссара Союзного комитета), так и тем, что Коба проводил в Баку не слишком много времени. Конспирировался он в то время очень тщательно. И. В. Боков рассказывал о том, с какими предосторожностями Коба назначал встречи, являясь или внезапно, или не в тот день, про который договорился; ходил по улицам кругами, высматривая соглядатаев, прежде чем заходил в нужный дом. «Постоянной квартиры у него не было, адреса своего он никому не давал» (см. док. 19).
Вопрос о том, сколь много он бывал в Баку осенью и в начале зимы 1904 г., в годы культа Сталина приобрел повышенное значение. Причина этого – всеобщая забастовка в декабре, в результате которой впервые в Российской империи были заключены коллективные договоры рабочих с нефтепромышленниками[549]. Историкам партии, конечно же, хотелось приписать ее в заслугу большевикам и лично товарищу Сталину.
Проблема была в том, что организовали забастовку не большевики, а их заклятые соперники – три брата Шендриковы, Илья, Лев и Дмитрий, которые до лета 1904 г. входили в Бакинский комитет, затем были из него вытеснены. Большевики считали Шендриковых «полуменьшевистской, полуавантюристской группой» (Ц. Зеликсон-Бобровская), которые «не брезгали[550] ничем в борьбе с нами, большевиками» (А. Стопани), при этом отмечали их «самую отчаянную демагогию» и «крупный агитаторский талант демагогической марки» Ильи Шендрикова[551], а также недопустимые приемы агитации (П. Джапаридзе, см. док. 14). Даже два десятилетия спустя большевистские мемуаристы продолжали задним числом изо всех сил изобличать Шендриковых и «шендриковщину». Забавно, что в вышедшей в 1924 г. юбилейной работе по истории закавказских партийных организаций, которая в силу специфического партийного кодекса «скромности» вообще написана обезличенно, без имен партийцев, единственные названные фамилии – это убитый еще в 1905 г. рабочий-большевик П. Монтин и братья Шендриковы, увековеченные таким образом врагами[552].
Шендриковы перебрались в Баку в 1903 г. из Ташкента и организовали Союз балаханских и бибиэйбатских рабочих. А. Стопани утверждал, что это была «организация гапоно-зубатовского типа», имевшая недолгий успех среди «аполитичной малосознательной части» рабочих, в основном русских. Ц. Зеликсон признавала, что у Шендриковых была тесная связь «с широкими низами балаханских нефтепромышленных рабочих»[553]. Между тем этот союз насчитывал несколько тысяч рабочих[554]. Большевистские авторы приписывали популярность Шендриковых исключительно их ловкой демагогии, возмущались, что те выдвигали сугубо экономические требования и критиковали большевистских агитаторов за стремление придать рабочим выступлениям политический характер. «Демагог Илья без конца умел на массовках варьировать вопросы о фартуках, рукавицах и проч. мелких требованиях, выдвигаемых рабочими, не касаясь самой сущности забастовки»[555]. В тексте Зеликсон сквозит обычное для большевистских мемуаристов презрение к экономическим требованиям. Она с насмешкой припоминала массовку, где ораторов «прерывали неодобрительными выкриками по адресу большевиков, которые хотят требовать, вместо рукавиц и фартуков, свержения самодержавия», очевидно, не подозревая, насколько двусмысленно звучит ее ирония.
Конечно же, рабочим важно было в первую очередь то, что непосредственно затрагивало их жизнь, а так называемые политические требования (среди которых почему-то помещалось требование восьмичасового рабочего дня) были той повесткой, которую радикалы старались им навязать, в противном случае объявляя их отсталыми и неразвитыми. Собственные нужды рабочих, сводившиеся, естественно, в первую очередь к условиям найма, оплаты, охраны труда, казались партийным агитаторам темой мелкой и несущественной. А. Рохлин в своем мемуарном очерке неосторожно приоткрыл эту черту профессионального революционера социал-демократа тех лет, в любое время и при любых обстоятельствах готового вести партийную агитацию, но не знавшего толком элементарных вещей, важных для рабочих, ему же казавшихся мелочью, не заслуживающей внимания. Само положение нелегала, «обстановка его жизни вырабатывала в нем черты быстроты, натиска, беззаботности и верхоглядства ко всему, что в широких рамках «общих задач» и «конечных целей» имело локальное, местное, случайное, преходящее значение». Поэтому, вспоминал Рохлин, случалось, что оратор «не совсем разобравшийся в „тонкостях“ путал, скажем, тартание[556] с бурением или с пафосом призывал к борьбе за 8-ми часовой рабочий день там, где, скажем, случайно по условиям производства работа длилась 7 часов» (см. док. 12).