Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Напоив коней, двинулись дальше, и когда вокруг заиграли первые солнечные лучи, доехали до небольшого лесного озерца, а от него двинулись вдоль глубокой лесной балки. В получасе пути от озерца дно балки, протянувшейся малоприметным швом через Мертвый лес, в те дни было местом стоянки тринадцатого отряда. Тут оно становилось похожим на какое-то доисторическое стойбище. Кусты растут поверху, а под ними, на дне балки, кони, лениво хрумкающие сеном. Откосы изрезаны темными дырами-провалами, в этих земляных пещерах люди обитали. Лошадиные уздечки перед дырами пещер висели на колышках, седла глядели в небо распластанными потниками. Чуть дальше была штабная пещера покрупнее, еще дальше кашеварня — под свод, вырубленный в откосе, вдвинута полевая кухня — а рядом короткоствольные маленькие пушки, несколько пулеметных тачанок — пушки и тачанки закиданы зелеными ветками, замаскированы.

Когда Марк от озерца повернул вдоль лесной балки, в том ее месте, где стоял отряд, было, как обычно бывало в холодные утренние часы — пустынно, мертво. Не фыркай и не хрумкай кони, совсем тишина. Бойцы в пещерах затягивали утренний сон, и дежурные не спешили подавать сигнал побудки. Но вот, вроде и не ко времени, издалека стали доходить птичьи голоса, и в балке сразу же началось людское шевеление. Бородатые бойцы вылезали из пещер, вздрагивая от утренней прохлады, крутили самокрутки, дымили ими, переговаривались. Из штабной пещеры капитан Лазарчук показался. Его в отряде Бородой прозвали. Борода у него была всем на удивление — на две стороны поделенная, как у царских генералов на картинках. Поочередно брал Лазарчук каждую часть своей генеральской бороды и через кулак пропускал, сам же к птичьим голосам прислушивался, вчитывался в них. Это было его изобретение — каждый пост, выставленный в лесу на подступах к отряду, свой голос имел и мог им тревогу просигналить, приближение чужих или своих, показавшиеся самолеты. На этот раз птичьи голоса согласно сообщали, что возвращаются свои, а возвращению своих Лазарчук всегда радовался. Откровенно говоря, каждый раз, когда уходили на дело, он в возвращение ушедших не верил. По возрасту он был старшим в отряде и, может быть, по этой причине у него вовсе не было вкуса к той войне, которую они вели у немцев в тылу. Почему он попал в такой отряд, который вовсе не похож на армию, он не знал, но подозревал, что какие-то умники в мобилизационном отделе решили, что раз человек лесовод — а Лазарчук был лесоводом в Осетии — то должен же он знать, как лесную войну вести. Нет, Лазарчук этого не знал, и в душе был против такой войны. Про себя он Марка называл Стенькой Разиным, отряд — ватагой, операции, которые они проводили — набегами.