Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

«Самое замечательное слово в нашем языке», — сказал Марк. — «Всем иностранцам оно знакомо. Без него и России на свете не было бы. Чем хуже нам, тем чаще мы говорим — ничего!» Мысли о мертвых Марк глушил, не хотел поддаться им. «Вот, хоть наше время. Закручивали мы людям гайки не хуже татар, когда-то завоевавших нашу землю. Пожалуй, покрепче закручивали. А люди терпят, за русское ничего прячутся. Кряхтят, в душе проклинают, знают, что зло и неправда кругом, но терпят. Так и дотерпелись до этой войны, в которой опять на великое русское ничего нужно надеяться».

«А что же делать-то?» — прохрипел Кожевников. — «Войну закончим, всё приведем в порядок. Теперь народ рассержен, его не заставить перед нами, дурнями, шею и дальше гнуть. Сам я коммунист и понимаю, зла мы натворили невпроворот. Да ведь не потому, что хотели этого зла, а как-то получалось — хотим хорошего, а получается наоборот. Но искупим, дай только срок».

«Искупление, дорогой мой Володя, дело мудрёное. Искупить вину много труднее, чем совершить».

Дальше ехали молча, а в мире нет ничего красноречивее людского молчания после боя — в нем и радость, что удалось выжить, и ласковость к друзьям, что вместе с тобой смерти в глаза глядели, и тихая грусть о погибших. Марк сутулился в седле, и опытный кавалерист с одного взгляда признал бы его за своего, достигшего полного слияния с движением коня и сделавшего езду вовсе неприметным, совсем нетрудным делом. Марк думал о Кожевникове, о словах его и обещании искупления. Как теперь часто с ним бывало, он находил быстрый и, в общем, правильный ответ на мысли и вопросы людей, но потом, когда ответ уже дан, он задумывался над ним и начинал видеть — ответ мелок, а людская мысль глубока. Вот, хоть теперь. Обещает Кожевников искупление, и он как бы и согласился с ним — искупление, хоть оно и трудно, должно совершить. Но что должен искупить этот храбрый парень, еще только начинающий жизнь и уже изломанный ею? В каком преступлении он повинен? Член партии? Можно ли брать на партию и на каждого, кто носит партбилет, ответственность за злые годы, ударившие по России? У Кожевникова юное лицо, а из-под фуражки торчат седые космы волос, глубокая морщина лоб перепахала, взгляд затравленного зверя. Да не перед тобой ли, Володя, все виноваты? С колыбели тебе ложь привили, и все твои двадцать четыре года ты шел тем путем, каким идут миллионы людей твоего возраста. Хочешь искупить, но нечего тебе искупать — нагрешить ты не успел, а сделать тебя ответственным за общие грехи — жестокая несправедливость. Да разве один Кожевников? В отряде, почитай, половина коммунистов и комсомольцев, и у многих из них это самое — должны искупить! А что искупить и почему должны — не знают. И Марк не знает, но и в нем эта мысль живет и из-за нее он не раз чувствовал искушение открыто, грудью броситься на врага и всё одним разом покончить.

Под утро отряд укрылся в лесу, простоял в нем весь день, а кончился день, он опять цепочкой через темную ночь потянулся, и к наступлению следующего утра достиг небольшого лесного ручья, вяло текущего в низких глинистых берегах. Лошади долго и жадно пили воду. Мутный, бессильный рассвет скоплялся на полянах и потом медленно вползал в лес. Тут было много исковерканных, высохших деревьев. Болотистая земля чавкала под копытами коней. На живых деревьях короста паразитов. Место, заслужившее свое прозвище: Мертвый лес.