И солнце взойдет (СИ)

— Пошла вон.

Голос за кислородной маской едва шелестел, но Рене слышала в нем вопль бешенства и отчаяния. Она медленно выдохнула, а затем уверенно шагнула вперед, в темноту диагноза, лечения и будущего. Назад пути нет. Одному предстояло поверить, а второй — собрать в горсть все свое мужество и доказать вечную преданность. Иные масштабы здесь не сработают. Так что Рене рывком распахнула задернутые, видимо, Хелен дурацкие жалюзи и повернулась к больничной кровати. И в первую секунду, конечно, захотелось зажмуриться, а затем выдернуть из черепа собственный мозг, что тут же подсунул картинки застывшего сердца. Но вместо этого Рене подхватила с держателя стандартный планшет и пролистнула несколько записей. Никакой жалости ни для себя, ни для Тони, который упрямо смотрел в потолок, она не оставила. Какой прок в искуплении, если все будут рыдать друг у друга в объятиях?

— У вас неплохие анализы крови, доктор Ланг.

— Я сказал — пошла вон, — все так же безлико ответил Энтони, и последовал еще один хриплый вдох.

Ну а Рене молча стянула с шеи стетоскоп цвета вишни. Застойная пневмония и летальный исход не входили в планы доктора Роше. Так что полно, petit rayon de soleil, она все понимала. И боль в кистях, растянутых на железных распорках, будто то были строительные леса. И уязвленную гордость, когда пришлось позвать санитара. И слабость, и дробное сердцебиение, стоило Тони разглядеть под халатом то самое платье в дурацкий цветочек, которое будто явилось прямиком из сентября. Из того времени, где остались и мотоцикл, и чемодан, и гербера. Ту, кстати, Рене тоже нашла. Вернее, с каким-то благоговением подхватила из рук смущенного Фюрста зачахший без хозяев цветок и ласково пробежалась по сухой кромке больших пухлых листьев. Она скучала. И гербера, кажется, тоже. Чуть позже Роузи сказала, что Энтони просил за ней присмотреть. Боялся, как бы привереда не замерзла в климате Гаспе и в неизвестности, куда Ланг нырял сам. Знал ли он тогда, чем все закончится? Предчувствовал ли, и оттого оставил цветок тем, кто своей любовью мог бы его сохранить? Теперь можно было только гадать. Вряд ли Энтони когда-нибудь скажет.

Однако уже в ординаторской, когда немного воспрявшая духом гербера очутилась на одном из подоконников, Рене заметила неожиданные изменения. Горшок явно был другим. Новым, большим, намного удобнее старого глиняного. По его краю шел уж очень суровый узор, который мог понравиться только совершенно незнакомому с цветоводством мужчине. Господи… Рене медленно опустилась на корточки напротив герберы. А ведь Тони ее тоже любил. Эту заразу с желтыми лепестками, упрямым характером и очень ранимой душой.