И солнце взойдет (СИ)

— Мне нужна бригада кардиологов и мастер латать рваные раны. Я не смогу оперировать сразу везде.

— Роше, ты понимаешь, чего хочешь от нас? — устало процедил раздраженный Бюже, а потом махнул в сторону операционной. — Кто он вообще такой? Наркобарон? Оружейный воротила? Особа королевских кровей?

— Энтони Ланг.

Имя будто бы рухнуло сверху бетонной плитой, вынудив, точно пылью, подавиться своими словами, и череда бесполезных вопросов наконец-то закончилась. Рене же с каким-то сумасшедшим весельем вдруг улыбнулась. Забавно, но даже на смертном одре Энтони по-прежнему вызывал трепет благоговения.

— Святой Иоанн Креститель, — выдохнул ошеломленный хирург.

— Теперь понимаете, почему нельзя трогать руки? — прошептала она. И почувствовала, как сжалось в больной комок сердце, когда Бюже еле слышно ответил:

— Нам бы вообще его вытащить…

Действительно. Спасать безнадежных теперь больше некому. Остались только они.

— Нет! — Рене вздернула вверх палец, останавливая крамольную мысль в самом зародыше. Последовала пауза, прежде чем глава отделении хирургии со вздохом потянулся к пуговицам на халате.

— Мойся, я вызову кардиологов и парочку ортопедов.

— А заклинатель дыр? — робко спросила она, хотя даже не надеялась на ответ. Но Бюже оскорбленно дернул щекой, прежде чем скромно ответил:

— Перед тобой. — И Рене облегченно выдохнула, а потом неожиданно насторожилась, когда Бюже расстроенно покачал головой. — Но, Роше, если ты ошибешься…

— Не ошибусь. — Она облизнула пересохшие от волнения губы, прежде чем оглянулась в сторону замолчавших дверей и договорила. — В конце концов, кое-кто слишком много мне задолжал.

В операционной было душно и удивительно людно. Собравшаяся вокруг распростертого тела толпа находилась в постоянном движении и поглощала полезный свет от стареньких ламп. Того и так всегда не хватало, ну а сейчас светильники словно потухли. Медсестры, анестезиолог, перфузиолог, пять хирургов и восемь их ассистентов работали почти на ощупь, продираясь сквозь критическое состояние Энтони на собственной интуиции и приказах Рене. Последнее вышло как-то само, и вероятно, причиной тому была общая безысходность. Им не хватало абсолютно всего: аппаратуры и донорской крови, плазмы и банальных антикоагулянтов, скоб, расширителей, шовного материала… Даже чистый и свежий воздух был сейчас в дефиците, отчего два донельзя раздраженных кардиолога никак не могли охладить сердце до нужной температуры. В помещении оказалось невыносимо жарко. И только Рене это почти не мешало, ведь для неё все уже однажды случилось. Давным-давно, в другой жизни, она подключала катетеры, вскрывала грудину, зашивала артерии. Она смотрела на руки находившихся рядом хирургов и с некоторым фатализмом вдруг понимала, что каждый день с Тони готовил ее именно к этому. Каждый шов, диагноз и жест вели именно сюда — в позабытую всеми больницу Гаспе. В место для главного в жизни экзамена, где на вершине решений и порой ужасных поступков покоился Рэмтони Трембле — выданный судьбой тренажер и личная моральная яма. Увы, но ради большего порой должно умереть нечто меньшее. Рене сглотнула и отвернулась.

Они оперировали уже три часа. Чтобы остановить кровотечения, которые Тони то и дело подсовывал им из фирменной реновской вредности, потребовалось слишком много жидкостей и препаратов. Потому под ногами противно хлюпали пара литров донорской крови и прочих растворов, отчего Рене старалась не смотреть вниз. Наоборот, она вся сосредоточилась на древней перфузионной машине, которой предстояло заменить собой сердце, когда то остановят для операции. От жары и волнения спина под костюмом и плотным халатом покрылась испариной, отчего ткань противно липла к влажному телу. Под маской давно стало нечем дышать, пот катился по шее, и руки уже было потянулись вытереть лоб, но Рене едва успела сама себя остановить. Брошенный Кэтти взгляд из-за такого вопиющего нарушения правил остался проигнорирован. Страха не было. Он исчез в тот момент, когда Рене только вошла в операционную и увидела обнаженного Энтони. Да, на одну лишь секунду, прежде чем Кэт накинула на него стерильную простыню, оставив свободным только операционное поле, но этого хватило с лихвой. Синюшно-белая кожа и темное мясо, длинные ноги и серые кости, черная дорожка волос и такая же черная татуировка, где среди шрамов и краски ни одна медсестра не решилась бы искать вены. Рене сглотнула и стыдливо зажмурилась. Она не должна была видеть его таким. Никогда. Но выбора не осталось, и теперь вся ее жизнь лежала на становившимся красным операционном столе, словно… словно это экспонат в медицинском музее. Образец для препарирования. Восковая фигура, где только выбившаяся из-под шапочки вредная прядка напоминала, что Энтони не просто какое-то тело. Он человек. Её человек!

Неожиданно аппарат для перфузии издал характерный писк, помещение наполнил гул насосного привода, и Рене очнулась. Она завороженно уставилась в раскрытую расширителями грудную полость, где меж заполненных пластиковых канюль судорожно сокращалось большое теплое сердце. «Не черное», — вдруг со счастливым смешком подумала Рене, когда был аккуратно отделен перикард. И действительно, оно оказалось самым обычным — алым, блестящим, с волшебным узором сосудов, а еще невероятно красивым. В ее влюбленных глазах на этом свете не существовало ничего столь же прекрасного, как сердце Тони. И безвозвратно очарованная им, Рене смотрела, как толчки постепенно становились слабее, все меньше сокращались желудочки и сжимались предсердия. Наконец, в операционной стало удивительно тихо. Сердце остановилось.