И солнце взойдет (СИ)

— Я лечу с ним!

— Для чего? Бога ради! Пойми ты, не надо унижать его больше, чем уже сделала жизнь! Жалости или второго твоего бегства он просто не выдержит, даже если согласится принять хотя бы иллюзию помощи. Что вряд ли. Что вообще бессмысленно! А сбежать, помяни мое слово, ты захочешь буквально на следующий день. Ровно в тот час, как придется подтирать ему зад, потому что сам он не сможет, кормить через зонд и терпеть психозы, в которые неизбежно скатываются такие больные. И так будет снова и снова. Изо дня в день. Из года в год. Ты понимаешь? Отдаешь себе отчет, что он не просто больной?

— Разумеется! Я…

— Тогда ты должна понимать, чем это закончится. Энтузиазм, затем усталость, раздражение, муки совести и, наконец, побег, когда ты не выдержишь. Твои мосты опять полыхнут, но теперь вместе с Энтони. Я не смогу его вытянуть во второй раз.

И в этот момент Рене вдруг поняла, о ком говорил Фюрст. Не о ней. Не о сложностях, которые, разумеется, будут. С легким чувством печали Рене осознала, что Алан невольно рассказал о себе. Как его самого подвела иллюзия дружбы, которая стала ярмом. Не чем-то искренним, даже не помощью. Этот человек видел в Тони только свой собственный верный поступок. По совести. По внутренним правилам или самоназначенному долгу. И осознав это, Рене проговорила:

— Вы ошибаетесь, — холодного процедила она. — Во мне и в Тони. Всё это время вы хотели его спасти от самого же себя, а надо было просто поверить. Ему и в него.

— Господи! Как мне еще объяснить? Он инвалид, дурная ты идиотка! Просто никто, и никогда уже не станет нормальным! — раздраженно закричал было Фюрст, однако немедленно замолчал, когда в его грудь уткнулся указательный палец. И пусть Рене не доходила главе анестезиологии даже до плеча, но ее шипение заставило Алана пошатнуться.

— Не смейте так о нем говорить. Не смейте считать его таковым! Даже думать о подобном не смейте! Энтони встанет, будет ходить и вернётся за чертов стол и в чёртову операционную. Потому что я в это верю! Верю, понимаете? И ни на мгновение не позволю засомневаться ему.

— Без рук. Без ног, — ехидно напомнил Фюрст, покачал головой и убрал от себя на мгновение дрогнувшую женскую руку. Его слова отдались слишком сильной болью в груди, и Рене прервалась. Ну а Алан продолжил уже более мягко. Почти снисходительно: — Послушай. Не обманывай себя и не делай опрометчивых поступков, о которых легко пожалеть. Подумай хорошенько, потому что потом будет поздно что-либо менять. Когда я просил тебя не сжигать за собой города и мосты, ты поступила иначе. И теперь поздно что-либо менять. Не после такого… А потому забудь и живи. Уверен, Энтони хотел бы… Черт. Рене, он теперь даже не человек. Существо. Бесперспективный…

— Что он делал в Гаспе? — неожиданно спросила она, чем оборвала попытку очередных убеждений. Ненужных. Крамольных. Рене даже не обратила внимания, как сильно ее передернуло от брошенного обидного слова. Бесперспективный. Да как Фюрст только посмел! Сжав кулаки, Рене подняла взгляд, и Фюрст неуверенно отступил. — Вы тычете мне в лицо моими ошибками. Но что дали сами? Недодружбу? Перерабочие отношения? Вы как собака на сене. Каждому встречному говорили о том, что переживаете, а ему не сказали ни слова. Сетовали, восхищались. Но что именно сделали? Чем помогли? Хоть раз зашли к нему в кабинет или позвали на чай? Спросили про его мотоцикл или машину? Нет, только я слышала ваши тревоги. Вы не боролись. Помогали только тогда, когда в закромах для иного поступка не оставалось совести. Когда спина уже упиралась в моральную стену. Вы спасали его лишь потому, что так будет правильно. Так будет верно. А потому я спрашиваю: что Энтони делал в Гаспе? Вряд ли ехал любоваться на нерест лосося! Доктор Фюрст, перестаньте обманывать себя и меня. Мы все виноваты в том, что случилось!