Избранные труды по русской литературе и филологии

Замечательно отсутствие какой-либо постепенности при переходе от «культурных» к «природным» знакам (кроме той, что последние уже опосредствованы тютчевским текстом). На сочетании их построено все стихотворение. В последней строфе луна над форумом неизбежно должна восприниматься на фоне тютчевского «Рим ночью»[780]. Вместо сочетания может возникать противопоставление (т. е. другая форма связи – но связи, а не разделенности), как в «У моря ропот старческой кифары…»: «Что понапрасну льешь свое сиянье, / Луна, без Рима жалкое явленье?»

Это упразднение границ между природой и культурой – едва ли менее существенное свойство художественного мира Мандельштама, чем «поэзия поэзии». И оно выявляется в каждом из того ряда стихотворений, описывающих идеальные состояния, который открывается «Silentium’ом» (см. выше). Эти состояния включают в себя природно-культурное единство, более того – оно является необходимым их условием. Второй такой текст – «Есть иволги в лесах, и гласных долгота…» назывался в рукописи «Равноденствие» – заглавие, которое могло бы служить обозначением всей этой группы стихотворений[781]. Природно-культурная общность разыграна в первой строке, где «иволги» и «гласные» приравнены смысловым признаком глас, а левое («природное») и правое («культурное») полустишия соединены фонетическими скрепами – тремя ударными а и повторами лг, са-ас (возможно, заглавие было снято автором как раз потому, что давало перевес природному началу, побуждая читать текст в ключе традиционной пейзажной лирики). Снова, как и в «Silentium», день освещен особым светом – это не говорится прямо, но внушается, в частности, глаголом «зияет», близким к «сияет»[782]. Снова дан момент тишины на самой грани, отделяющей (сравнение с цезурой!) культурный акт, именно – акт искусства, от «первоосновы» (ср. рифмы «немоту – ноту» и «длинноты – ноты»). В описании дня, как и в «Silentium», выдвинут признак покоя, спокойствия, с последующим осложнением: «но как безумный…» – «трудные длинноты». Описание дня в «Silentium» продолжается (стихи 7–8) номинативной фразой – констатацией вместо ожидаемого развития или объяснения мотива «безумного» света. В «Равноденствии» подобная же номинативность выдвинута на первый план: таков зачин, неожиданный тем, что об иволгах говорится лишь то, что они есть; таковы 6–8-й стихи (ср. «есть иволги в лесах» – <есть> «волы на пастбище») после глагольного 5-го.

Подобные зачины с «есть» воспринимаются в русской поэтической традиции, в частности, как тютчевские. В данном случае это говорит в пользу возможной связи стихотворения с «Полднем» Тютчева.

Грань, отделяющая культурное от природного, остается неперейденной, слитность – ненарушенной; перефразируя формулу «природа – тот же Рим», можно сказать, что здесь «природа – тот же Гомер» или даже – «тот же Тютчев».

Как уже говорилось в связи с архитектурными одами и композицией малого «Камня», отход от первоначального художественного мира был и отказом от очень определенного в своей неопределенной экзистенциальности лирического «я». Само качество личного существования становилось иным и определялось признанием суверенитета культуры над «я». Это декларативно выражено в допечатной редакции «Адмиралтейства» (1913), где созерцание архитектурного произведения, беседа «с музой зодчего» завершается «антиромантическим» пассажем, – любопытно сравнить его с радикально-романтической исповедью в позднейших стихах Цветаевой (которая могла знать от автора допечатный текст «Адмиралтейства»):