Избранные труды по русской литературе и филологии

После малого «Камня» поэт продолжал идти дорогой, на которую вышел в 1912–1913 гг. Ранний Мандельштам мог сетовать: «И кубок мой тяжел и неглубок» («Змей») – теперь он нашел источники неисчерпаемые, как явствует из стихотворения «Я не слыхал рассказов Оссиана…», темой которого и является установка на «поэзию поэзии»: «Я получил блаженное наследство – / Чужих певцов блуждающие сны». Наследственные сны европейской культуры он делает явью второго «Камня». В одних пьесах они явлены уже перевоплощенными, в других показано, как это может происходить, – например, так, как в «О временах простых и грубых…», где намек зачина, подхваченный через несколько строк изощренной ассоциацией, приводит в последнем катрене к Овидию. Под знаком этого имени интегрируется смысловой строй стихотворения: бытовой материал получает «скифскую» окраску (особенно важна перекличка двух первых и двух последних стихов текста по признаку передвижения, «похода»), сквозь которую просвечивает неясный «римский» пунктир на стыке 5–6-го стихов («…железные ворота / Привратник, царственно ленив…»), тогда как неназванное «я» поэта может ассоциироваться с Овидием, причем благодаря перекличке начала и концовки оказывается, что оба поэта поют «об одном». Эта игра учитывает возможности уподобления русского как скифскому, так и римскому («Третий Рим») и опирается на авторитетный литературный прецедент (тема Овидия у Пушкина). Текст насыщен сочетаниями ов, во и близкими (с безударными о/а; в слове «воловья» – оба этих варианта)[778] – они индексируют имя Овидий.

Господство культурно-исторических мотивов повело к укреплению тематического аспекта текстов. Начальные слова стихотворения «Поговорим о Риме – дивный град…» могут характеризовать один из принципов обновленной речи: ранее было невозможно ни «поговорим», ни «о» – речь всецело порождалась феноменами личного существования, невыразимыми вне данного текста, и к ним возвращалась; вопрос «о чем это?» к ней, вообще говоря, не применим. Напротив, в 1914–1915 гг. перед нами мозаика объектов и фрагменты «разговоров». Стихотворение «На площадь выбежав, свободен…» именно говорит – в разговорном ключе выдержана вторая строфа; две другие сохраняют черты одического восхваления – как в «Айя-София» и «Notre Dame» – общезначимого культурного «сверхпредмета» (Казанский собор). Сделаны ясно ощутимыми опущенные звенья «разговора», возможно даже диалога («ты», «ну так что ж?» могут быть поняты и как чисто условные фигуры, и как указание на реального собеседника); комическое «как иностранец» еще раз показывает активность сниженной линии.

В культурологический репертуар попадает и злоба дня – события мировой войны – «Европа», «Polacy!» и др.; в первом случае культурно-историческая перспектива создается прямо, тематически – нагнетением именований и реалий, во втором – косвенно, главным образом реминисценцией пушкинского «блаженного наследства» (перекличка с «Клеветникам России»).