Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Та поездка далась мне тяжело — вскоре после нее я заболела и прохворала почти всю осень, зиму и часть весны. Может быть, я выздоровела бы раньше, но, к моему ужасу, Сашенька, катаясь на коньках на Святках, сильно простудился и несколько дней находился между жизнью и смертью. Это происшествие подточило мои и без того невеликие силы; к тому же я поняла, что недостаточно еще полагаюсь на волю Божию — я не пережила бы разлуки с третьим сыном, пусть и совсем недолгой. Однако Господь решил не испытывать меня так строго.

Князь Александр Николаевич во время моего недомогания и болезни Сашеньки несколько раз приезжал ко мне с визитами, поэтому я не удивилась, увидев его.

— Вера Алексеевна, — взволнованно сказал он, — я сегодня с совершенно особым поручением от дамы, которую почитаю за наставницу. Она, овдовев еще молодой, продолжала дела своего супруга и много сделала для того, чтобы мы, прежде христиане лишь по названию, читали духовную литературу. Своим знакомством с Юнгом-Штиллингом я обязан ей. Я назову вам имя — вы, несомненно, его слышали от меня или от Юрия Никитича, который также с ней знаком. Это Наталья Федотовна Плещеева. Она давно не покидает своего имения, ее мало кто видел. Однако я писал ей о вас, говоря, как благодарен Богу за то, что Он не забрал вас из нашей юдоли. И вот что она ответила, послушайте: «Если Вера Алексеевна Муравьева и впрямь так умна и религиозна, как вы, князь, пишете, и с ней так приятно беседовать, то я прошу вас передать ей мое приглашение в Павловск. Ей это будет полезно для поправки здоровья. Сына она может взять с собой, если он умеет себя вести». Вера Алексеевна, это большая честь, простите, что говорю вам об этом.

В июле я отправилась с Сашенькой в Павловск. Погода стояла жаркая, и я рассудила, что нам обоим будет полезно выехать из города. Кроме того, мне хотелось развлечь Сашеньку, который кротко переносил выпадавшие нам тяготы. Зная, что мне тяжело, он по мере своих детских сил старался доставлять мне маленькие удовольствия, и за это я была ему искренно благодарна. Однажды вечером, когда Сашенька, приласкавшись ко мне, усталой и раздраженной, горячо произнес: «Маменька, я вас люблю больше жизни», я едва сдержала слезы… Это были слова Артамона, которым он учил малюток сыновей много лет назад, в Любаре. Неужели Сашенька это помнил?

Брать с собой в Павловск гувернера было бы неудобно, и Сашенька, зачуяв волю, уверял, что будет вести себя отменно. Я была склонна ему верить: он был резвый мальчик, но не озорник, к тому же заметно повзрослел после смерти Никоши.