Совсем не мечта! (СИ)

В детстве я слышал, что собаки чувствуют отъезд хозяев: либо так, либо я убедил себя в том, что Везунчик стал еще печальнее, голову держал еще ниже, обреченно вздыхал еще чаще, смотрел в глаза — и скидывал меня в заключенную в их черноте бездну. Он завел привычку подходить, класть голову мне на колени и стоять так, то ли без слов заявляя: «Не пущу!», то ли тренируясь отпускать перед грядущим большим расставанием. Катя делала примерно то же, ни с того ни с сего обнимая меня по пути в туалет или на кухню: постоит так, нос повесив, и бредет дальше по делам; травила мне душу по сто раз на дню. Антон же превратился для нее в подобие самовольно передвигающегося по квартире «умного» пылесоса: встречая, Катя его обходила, без эмоций, лишь подмечая зрительно, чтоб не врезаться, и это, пожалуй, было сказочное изменение, о котором я не мог и мечтать!

Я не знал, что полезнее для детского сердца: иметь возможность попрощаться с уезжающим членом семьи, проводить его, помахать рукой с платформы отбывающему поезду — или помочь собрать чемодан, как следует обняться дома на прощание и увидеть, как за родным человеком захлопывается дверь… Сам я имел значительный опыт что в первом, что во втором, и хотя долгие прощания били по сердцу основательнее, они давали больше времени на разговоры, объятия, неловкие нервные шутки. Пока я не мог определиться, расписание поездов решило все за меня: лет десять назад по этому маршруту поезда уходили в середине дня, теперь — только после полуночи. Посему, вечером сопроводив Лизу, Катю и Везунчика к моей матери (Антон со своим чемоданом, а также с моими сумкой и рюкзаком подождал нас во дворе у качелей, отчего на меня нахлынуло сладостное дежа вю) — изорвав сердце в клочья, ведь практически силой пришлось заталкивать в родительскую квартиру пса, искренне не понимающего, в чем он провинился, раз его отдают, — я какое-то время стоял в парадной и ждал, пока краснота вокруг повлажневших глаз сойдет. Не в таком же виде выходить к Антону… Хотя вряд ли он разглядел бы такую мелочь в рассеянном свете рыжих фонарей.

На улицах заметно потеплело, дороги походили на заляпанное заскорузлой грязью зеркало: из тонкого слоя воды выступали мелкие камни, примешанные в асфальт, и их наличие искривляло отражение электрических огней, размывало человеческие фигуры и очертания мигающих вывесок. Путь по тротуару пролегал для нас лишь до ближайшей станции метро. И вот оно опять, дежа вю… В переполненном вагоне мы оказались у стены: я стоял напротив Антона, сняв рюкзак и держа его, раздутый, тяжелый, перед собой, так как впитал еще с молоком матери опасение: «Вдруг в людской тесноте его вскроют и выкрадут что-то?..» С искусственной заинтересованностью я смотрел на мелькание серости различных оттенков за окошками вечно запертых дверей, раз по пятьдесят прочел «Не прислоняться», изучал собственное встревоженное отражение, лишь бы не глядеть Антону в глаза: не когда он так близко; не когда я чувствую аромат его одеколона — запах новый, три года назад он такой не использовал. Широко расставив ноги, я балансировал, покачиваясь вместе с вагоном, что без толпы да на неподвижном полу выглядело бы вконец несуразно; обе руки были заняты, держаться нечем. Да и не дотянуться до поручней в такой толкучке. Высыпались все эти поздние путешественники на одной станции — видимо, мы пропускаем интересное мероприятие. Антон не столько предложил сесть, сколько потащил меня за рукав к ближайшим сидениям. В практически опустевшем вагоне мы пронеслись еще несколько станций, и все это время я до легкой мигрени смотрел на раздражающий рябой пол, ведь напротив, в отражении широкого окна, — глаза, все это время просверливающие во мне дыру…

Время приближалось к полуночи, когда мы сперва вошли в малолюдное здание вокзала, а следом покинули его с другой стороны и оказались на платформе. У выхода под огромным навесом — будто во все том же здании, но отчего-то лишенном стены, — подсвечивалось внушительных размеров табло. Поезда ожидали у бетонных причалов; на них, перроны и рельсы падал молочный свет мутных электрических лун, подвешенных на столбах. Было сыро и зябко, из-под колесиков чемодана Антона выстреливали мелкие брызги потревоженных луж толщиной с альбомный лист, звуки наших шагов разбавляло шуршание катящегося чемодана, а также внутриутробное гудение отдыхающих локомотивов.

Пока мы шли к нужной платформе, а дальше — к ее середине, от полуночной реальности отпочковалось воспоминание, дневное, светлое: мои шаги были там куда меньше, как и сам я, за руку меня тащили, практически переходя на бег, вечно нервничающие взрослые, а справа сменялись друг за другом — только по причине нашего движения — пустые желто-зеленые плацкартные вагоны поезда с прекрасным названием: «Соловей». Более чем десять лет спустя на ночном вокзале этот поезд оказаться не мог — давно выкинут на обочину времени. По правую руку окнами-бельмами из-за задернутых штор следил за мной и Антоном невзрачный серый поезд, пришедший «Соловью» на замену. На стенке каждого вагона красовались красные буквы «РЖД», словно пассажирам необходима была гарантия того, что этот вагон государственный, а не втиснулся незаметно среди прочих, прикатившись из секретного частного депо.

Антон, по-прежнему не знающий о предстоящем путешествии почти ничего, разумеется, видел таблички на вагонах, где красовались названия этого города и конечного пункта, однако больше верил в то, что мы поедем не до конечной, не в Белгород, и был в своем предположении прав.