Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
Я ненавидел себя, нарезая круги вокруг дивана, — продолжил самоистязание в постели: если не высплюсь, мозги не будут работать, а завтра (уже сегодня, время перевалило за полночь) предстоит не только работа над непростой главой, но и помощь Кате с уроками. Никогда не заведу своего ребенка, чтобы не проходить через этот ад в четвертый раз: хватило школы своей, Лизиной — и вот опять. Эти мысли заместили плотоядные волнения по поводу Антона: засыпал я, морально готовясь днем решать задачи про движущиеся навстречу друг другу поезда и их неусидчивых пассажиров. Вот бы хоть раз попалась задачка, в которой эти два проклятых поезда столкнулись и никто не выжил! — жаль, в этом случае учитель математики все равно заставил бы считать, сколько гробов должны заказать все родственники и в какую цену, если дубовый стоит в два раза дороже соснового, а гроб из красного дерева — в пять раз дороже дубового… Измученный, на пороге засыпания я мысленно бредил: «Поезд, заполненный тридцатью гробами, прибыл на станции «А», где из него вынесли десять гробов, а двенадцать внесли. На станции «В» — вынесли три первоначальных гроба и пять из новых двенадцати. Сколько гробов доехало до станции «С» и какой процент из них составляют гробы, загруженные на станции «В»?» Вменяемые люди считали б овец, я ж порывался решить задачку, написанную на коленке истощенным мозгом, что убедил меня в необычайной важности поиска ответа.
Повеяло прохладой. Сквозняк пронизал квартиру, невидимой морозной лентой протянулся по прихожей, обогнул диван, качнул дверь моей спальни и сбежал через окно, поставленное в режим микропроветривания. В футболке и пижамных штанах, я поежился под пухлым одеялом.
Вскоре резко пахнуло алкоголем. Одеяло потяжелело в ногах, особенно над бедрами. Моя голова лежала правой щекой на подушке, потому левой не удалось спастись от томного прикосновения жарких губ… Они приникли надолго, оставили слегка влажный след, тотчас притянувший холод, и иней на нервах стал еще отчетливее в контрасте с последовавшим за этим поцелуем — ниже, почти у уголка моих губ. Я двинулся в мягкой тесной темнице. Вес давил на руки и пояс — я мог оторвать от постели лишь голову да при желании бессильно подрыгать ногами, что мало бы мне помогло. Сон еще склеивал веки; не без труда я открыл глаза, проморгался в темноте, повернув лицо прямо, — и от внезапности вжался в подушку, потому как мои губы присвоили другие, обветренные, горьковатые из-за остатка на них алкоголя, раскаленные, нежные, как и облизавший мои губы язык…
— Что ты делаешь?.. — шепотом спросил я, задыхаясь: от выплеснувшегося в кровь адреналина сердце билось гулко, сноровисто, вкладывало в каждый поредчавший удар всего себя, точно таран, норовящий разнести вдребезги ворота-ребра.
— Пристаю, пока ты спишь, — не понижая голоса, ответил Антон. Его речь была не такой чистой, как обычно, заметно медленнее, отчасти как «с кашей во рту», зато тон обнадеживал: уж лучше тоска, чем равнодушие или жгучая ярость.
— Где ты был целый день?..
— Не все ли равно? — Он предпринял еще одну попытку глубокого поцелуя, но и в этот раз я не разжал челюстей, а говорил лишь тогда, когда лицо его было подальше от моего — чтоб не подловил и не взял желаемое сноровкой.
— Я себе места не находил… Ушел без телеф…
— ТЫ себе места не находил? — издевательски прыснул Антон, и я зашипел на него диким гусем:
— Катя спит!..
Он плюхнулся на свою половину кровати, так и не стерев ухмылку с лица. Она сползала сама, являя болезненную гримасу, глубокий раскол, перечертивший его сердце надвое.
— Это я себе места не находил, ясно? — вкрадчиво вымолвил он, потонувший в потолке, мертвой топи. — Ты с этим… с этим мудаком здесь три года зажигал, пока я из кожи вон лез, чтобы быстрее закончить программу обучения и вернуться!..
— Да о чем ты вообще?.. — Я сел, уперевшись одной рукой в подушку. Тень моя скрыла лицо Антона от света фонарей, но спутанный блеск его глаз, устремленных к люстре, от этого не потух. — Я не знаю, что Лекс тебе наговорил, но ничего из того, что ты назвал «зажиганием», не было… Он помог матери с работой, втерся ей в доверие… После — подлавливал нас с Катей на прогулках, начал заваливать ее подарками… Она не доверяла ему, пока он не стал чуть ли не через слово упоминать, что он — старый друг ее отца… Он рассказывал ей про него байки, травил душу ребенку, и Катя повелась, как и мать; с обеими он завел привычку переписываться, обходя меня, чтоб я не мог повлиять никак на это…
— А может, ты и не хотел это прекращать? Не пытался!
— Катя спит, тише!.. Что я должен был им сказать, по-твоему, как объяснить, почему им нельзя с ним общаться?.. «Он отсасывал мне в шестнадцать, пока я спал, а потом вообще сбежал чуть ли не на десяток лет, поэтому вы тоже должны быть на него обижены»?!..
— Что?.. — мигом побелел Антон, перевел потерянный взор на меня, самую малость приподнявшись с подушки.
Проклятие! Он же про это не знал! Так тупо проговорился, распалившись от злости!..
— …Да ты что, нет! — взмолился Антон, рухнул обратно затылком на подушку и вдавил в закрытые глаза запястья до отчетливой ряби под веками. — Ты же говорил, что я — первый мужчина!..
— Антон, Катя спит, голос убавь!.. — рыкнул я, неизменно не выступая за границы шепота. — Я не хотел, чтоб ты знал — или узнал вот так об этом; именно такой реакции и боялся… Сосредоточься на другом: на том, что сейчас между мной и им ничего нет и быть не может…
— Да как тебе верить-то вообще после таких секретов?! — разъярился он, отняв руки от лица.
Я не выдержал — не мог позволить разбудить племянницу, как и ей — увидеть человека, которого она откровенно недолюбливает, в таком раздрае (в душе еще теплилась надежда когда-нибудь их примирить). Повинуясь необдуманному импульсу, я взобрался на Антона, как пятью минутами ранее он сидел на мне, и зажал ему рот, приковал его голову к подушке. Он попытался дотянуться до моей руки — второй я отхлестнул его ладони, и они обессиленно, словно обезглавленные шеи морского чудовища, упали на ледяную простыню. Язык Антона прошелся между сжатыми пальцами: он делал это без пошлого расчета, из детской блажи, чтобы вынудить меня отдернуть руку, вот только три года без чужих прикосновений превращали жалкие искры зажигалки в освещающий все небо салют… Горячая влажная плоть вновь и вновь пробегала по пальцам, по подушечкам ладони и по середке нее. Слабела не только правая рука — все тело, безмолвно умоляя меня подчиниться вспенившейся до краев чувственности, проиграть Антону, капитулировать с мычащим стоном… Он заметил, как потяжелел мой взор, как дыхание стало еще более сбивчивым, глубоким, а кожа — запылала от жара. Я освободил его губы, бликующие во тьме от слюны, как и моя ладонь.
— Больше… я ни в чем тебя не обманываю… — тяжко выговорил я. — И скрывал лишь потому, что заботился о твоих чувствах… Важно ли, кто был до нашего знакомства, тогда как после… не было и не будет никого?..
Я ожидал чего угодно по окончании своей речи, но только не бездействия, заставшего врасплох. Антон глядел на меня со снисхождением, хотел как минимум обнять, однако не пошевелил и пальцем. Оно и к лучшему: он пьян…
— Может, хватит волноваться о том, как именно ты выглядишь со стороны и что о тебе скажут окружающие? — не очень четко заговорил он с повелительной хмуростью на лице и в голосе. — Здесь никого нет. Прояви уже инициативу. Сделай то, чего хочешь: оседлай мой член, думай только обо мне…
— Г-господи, Катя спит!.. — бросило меня в краску. Инстинктивно я зажал Антону рот уже двумя руками, и он приглушенно рассмеялся в мои пальцы. К-конечно, как смешно! — выбить человек из колеи всеми этими… пошлостями… глупостями!.. — На днях — пиво, — припомнил я, — сейчас ты вообще вдрызг пьян… Антон, как часто ты пьешь?..
— Прекрати, ты мне не третий отец! — Он смеялся в потолок отрывисто, надрывно, практически без звука, но с интенсивным сотрясанием тела, как рыдал… Я же терпеливо ожидал, когда приступ притворства закончится.
Скоро Антон затих под моими руками, отстраненно смотрел в пустоту. Я медленно отпрянул от него, как человек, осознавший, что приемы первой помощи, к несчастью, не заставили сердце пострадавшего биться… Я не знал, поверил ли он мне, сказавшему чистую правду. Не видел, какие ядовитые эмоции отравляют его кровь в данный момент, но искренне желал облегчить страдания Антона — в хорошем, не фатальном смысле.