Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
— Ты поэтому грустная? Я думал, фотографий в планшете и телефоне тебе достаточно, но если хочешь, можем распечатать и поставить фоторамки у тебя в комнате или повесить их на стену…
— Я не поэтому грустная, — качнула она головой, и по пышному спутанному кофейному сену пронеслись солнечные блики. — Вы были вместе, да? — произнесла она, повернув ко мне фото.
— Ч… что?.. В каком смысле?.. — Сердце выколачивалось как сумасшедшее! Я словно попал в фильм ужасов, где вместо психа-убийцы без ножа меня собралась резать правда!..
— Как парочка.
— Да что ты… глупости говоришь! — искусственно — уж как получилось на нервной почве — рассмеялся я и легонько ущипнул Катю за нос. Непоколебимо серьезная, она продолжила не мигая смотреть на меня и беззвучно стыдить за ребячество в такой ответственный момент. — Солнышко, мы не можем быть парочкой, потому что два парня…
— Ой, да я же не младенец с соской! И не «динозавр», как бабушка! — рассерженно всплеснула руками Катя. Фотография вместе с держащей ее кистью взлетела — я дернулся следом от страха, что рамка упадет и разобьется, чем, кажется, лишь больше выдал себя… Снимок же благополучно вернулся на Катины колени. — Я знаю, что бывают геи и всякие другие люди. В моем любимом сериале у охотницы на чудовищ есть девушка. А в мультике, который я смотрела когда-то, у мальчика было две мамы — ну и что тут такого… Ты поэтому впустил его в дом?..
Я не знал, что ответить. Думал, что не знал, но до чего же просто было найти ответ по сравнению с тем, как за полминуты усложнился разговор!.. На Катиных глазах выступили слезы:
— Раз он вернулся, ты теперь уедешь с ним, будете жить вместе, а меня бросишь?.. — проплакала она, отшвырнув фоторамку на соседнюю подушку. — Три года назад мы почти не виделись — потому что он был здесь… Мы опять не будем вместе?..
Опустив лицо, она втирала кулачками соль в и без того покрасневшие глаза; пунцовые щеки покрылись крупными белыми пятнами. Пребывая в непередаваемом ужасе, я наблюдал, как доверяющий мне ребенок рассыпается на звонкие осколки… и в сознании на скорости «Сапсана» проносились лишь неправильные мысли! Я ведь действительно уезжаю с Антоном — на время! На несколько дней! Но как объяснить это Кате теперь, когда она надумала себе на беду столько лишних волнений?.. Пока я встречался с Антоном, я и правда практически не видел племяшку — что мне ей об этом сказать? Как было все на самом деле? — что Валик запретил мне, «извращенцу» и «сумасшедшему», приближаться к ребенку?.. Катя и так не видит отца, скучает по нему столь же сильно, сколь и по маме, — я не могу бросить ком грязи в него, пусть в таком случае и сказал бы чистейшую правду: этот неприглядный «снежок» так или иначе угодит в саму Катю…
Я обнял племянницу, позволил ей просолить лацканы халата насквозь, покачивался с ней, повторяя в гнездо спутанных волос слова ободрения — ту часть правды, кою мог позволить себе в данный момент: что никогда не брошу ее насовсем; что буду рядом, пока она сама не прогонит; что никто никогда не сумеет заменить эту девочку в моем сердце… И только тогда, когда слезы Кати иссякли, я решился поговорить с ней о предстоящей поездке. Как со взрослой — так ей и сказал. Обнимая подушки под нашими головами, мы смотрели друг другу в глаза, я подробнейшим образом пояснял для нее свои планы, а она внимательно слушала, изредка кивала и громко всхлипывала, чтобы не устроить сопливое болото на подушке.
— …Это займет всего несколько дней, — сообщил я, сведя поднятые брови, наморщив высокий лоб, — будто выпрашивал разрешение на поездку у ревнивой жены. — Я не собираюсь там оставаться, только… освежить воспоминания — или перебить их, ведь столько лет прошло, там все, должно быть, уже по-другому…
— А если и правда по-другому, ты расстроишься?
— Думаю, да…
— Тогда зачем ехать?
Я и сам не знал ответа, задавался тем же вопросом с момента, как Антон и Лиза принудили меня взять ответственность за свои пьяные бредни. Так что честно поджал губы, дернул плечами. Катя нахмуренно глядела на меня, под каштановым стогом на ее голове шла напряженная работа.
— Ты должен будешь присылать мне фотки и видео каждый день, — наконец, выдала она, надув губки бантиком.
— Конечно, — облегченно улыбнулся я.
— И звонить!
— Обязательно. И привезу тебе каких-нибудь вещей оттуда.
— А каких? — вмиг переключилась Катя. Такая безмерная жадность может умилять только в детстве!
— Не знаю, как сейчас, но в моем детстве поезд делал остановку на станции, где к нему сразу же подбегали десятки людей с плюшевыми игрушками! В том городке было что-то вроде завода, и, видимо, люди смекнули, что можно немного подзаработать, покупая игрушки задешево там, а на вокзале продавая подороже. Бабушка — еще моя бабушка — говорила, что работникам завода вместо денег платили игрушками, но эта история еще тогда не внушала доверия…
— Я не хочу новых игрушек, — вновь сверкнула она каплями на длинных пушистых ресницах. — Я хочу, чтобы ты обязательно вернулся…
Тихонько шмыгая носом, Катя подлезла ко мне вплотную и спряталась в объятиях, как медвежонок под боком у мамы-медведицы.
— Естественно, вернусь, — пообещал я, губами прижимаясь к ее макушке. Погладил по спине, маленькой, хрупкой, выгнутой колесом, отчего тонкий позвоночник прощупывался пугающе четко. — И все опять вернется на круги своя…
…Вот только к чему мы в итоге придем: к тому, как я жил с Антоном, или к тому, как не менее счастливо провел три года с Катей?.. Я думал об этом, уединившись в спальне и переодеваясь — готовя завтрак на троих — перекладывая румяные, чуть подгоревшие сырники на три ожидающие ценного груза тарелки. Увязший по уши в «А если бы да кабы…», я не заметил, как открылась дверь в бывший кабинет, так что, повернувшись с новой порцией сырников к столу, чуть не выронил сковороду — передо мной стоял зомби… Шевелюра цвета мать-и-мачехи напоминала ровно тот же сумасшедший вихрь, какой обычно мне никак не продрать расческой во время ежеутренних пыток Кати. Кожа лица посерела, вокруг порозовевших белков нарисовались внушительные тени, и на удивление желчное выражение лица обворожительности ночному балагуру никак не прибавляло.
— Знаю, — хмыкнул он, разлепив сухие блеклые губы, и тяжело опустился на ближайший стул. — Предпочитаю начать день без нотаций…
…Сколько же он выпил вчера?..
Из спальни вышла переодевшаяся в полосатый сарафан Катя. Почти одновременно непримиримые, чуть ли не природные враги взглянули друг на друга: Антон — с усталостью, из-за плеча, а Катя — исподлобья, но беззлобно, скорее оценивающе. На мгновение она перевела взор на меня, вздохнула, как дочь аристократа, заскучавшая от ничегонеделания, и, сцепив руки за спиной, словно ученый ворон, деловито прошествовала в ванную комнату.
— Надо же, не попыталась меня взглядом поджечь, — не то пошутил, не то удивился и обрадовался Антон, просто эмоциональностью его закусило похмелье. Лишь со второго раза подцепив пластиковую крышку графина, «ценитель алкоголя» присосался к стеклу и убавил воды в нем почти на пол-литра — громко, как лошадь; роняя капли на ключицы, подчеркнутые расстегнутым воротником светло-лимонной рубашки. — Молчи, — напомнил он, криво вернув на место крышку.
— Молчу… — буркнул я подталкиваемым лопаткой сырникам.
— Ты думаешь — мне это не нравится. Из-за твоего лица я практически слышу, как осуждение и «папочкины лекции», как это Лиза называет, с шелестом фольги трутся друг о друга внутри твоей черепной коробки в попытке протиснуться ко рту и испортить мне настроение…
— А, так это оно у тебя хорошее. Какой же ты, должно быть, душка, когда оно плохое. Прошу, — пододвинул я к нему тарелку и вилку.
— Многовато…
— Остатки распихаешь по карманам — на обед.
Антон улыбнулся, уткнувшись в тарелку, в просвет меж рукой и столом увидел пианино, чернеющее у светлой стены, и отложил вилку раньше, чем попробовал бы плоды моих трудов.
— Я, конечно, рад, что оно все еще здесь, — кивнул он в сторону самого большого в моей жизни подарка, — но ни разу пока так и не слышал, как ты на нем играешь.
— Поигрываю, когда мы с Везунчиком дома одни.