Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
— Хочешь, покажу тебе свое сокровище?.. — тихо спросил я, чем мгновенно привлек его внимание. Антон трижды кивнул, непосредственно, как ребенок, и, не вставая с постели, я полез в свою прикроватную тумбочку.
Вернувшись на коленях, увязая в одеяле, как в снегу, я держал в левой руке предмет маленький (между сжатыми пальцами проглядывала тонкая стальная цепочка), а в правой — прямоугольную деревянную рамку.
— Я надеялся, ты зеркало поднесешь к моему лицу, — кисловато улыбнулся Антон.
— Лучше…
Я разжал пальцы левой руки, и на цепочке к груди удивленного Антона спустился двухцветный осколок пластика — кусочек электрочайника, когда-то нечаянно расколоченного им.
— Ты три года хранил… — Тронутый до глубины души, Антон произнес это все же с заметным осуждением, мол, совсем нездоровый, цепляешься за всякий хлам, пусть и памятный…
— Ты же хранил его до того момента… Возвращаю, если нужно… Если не будешь без меры пить, — значительно тверже поставил я ультиматум.
Осколок поднялся вместе с моей рукой перед севшим Антоном, покачивался, будто карманные часы, помогающие в работе гипнотизера. Он думал. Недолго, но все же задумался, верно? Значит, и сам понимает, что в какой-то момент от безысходности и грусти потерял контроль над тягой к запиванию проблем. Наконец, он бережно забрал у меня кулон и надел с почти теми же почетом и внешним достоинством, с коими олимпийские чемпионы принимают медали.
— А там что? — указал он на деревянную рамку, правда, сперва (постаравшись сделать это украдкой) вытер тыльной стороной ладони повлажневшие глаза. Как писатель я был бы рад подобрать поэтичные слова, озвучить лиричное предисловие, но вовремя осознал: театральность все только опошлит. Потому я молча развернул фоторамку, прижав держащие ее руки теснее к груди.
На вертикальном снимке, который, к счастью, в ночи сумел разглядеть Антон, на деревянной скамейке электрички сидели два счастливых мужчины. Летний солнечный свет из широкого окна падал на наши прижатые друг к другу колени, на голову шестнадцатилетнего Антона, лежащую у меня на плече, на его руку, держащую меня у локтя. Это фото, сделанное Лизой на телефон, — единственный совместный снимок…
— Я стеснялся просить тебя фотографироваться вместе, — внезапно озвучил Антон мои мысли. — Боялся, усмотришь в этом прилипчивость, приторность — устанешь и прогонишь взашей…
Я тоже… Я громко сглотнул, вслух сказать не сумел.
— Секунду! — Антон вскочил с постели, громко топая, помчался в кабинет, по пути поскользнулся в носках, но все же устоял!..
Он ведь вернется не менее тихим… Чтобы отвести от, надеюсь, по-прежнему спящей Кати удар, я оставил драгоценную фоторамку на тумбочке и пошел вслед за ночным визитером. Мы встретились на полпути — у дивана. Восторженный, с горящими глазами, Антон разблокировал свой смартфон, бешено затыкал пальцами по экрану и через несколько секунд сунул мобильный мне в лицо, настолько близко, что от подсветки боль пронзила глаза, а открытое фото расплылось, однако в этой луже блеклые цветов я запросто сумел распознать тот же снимок! — Лиза отголосок того далекого чудесного дня прислала и Антону.
— Все время! — сбивчиво выпалил он, еще раз тыкая телефоном мне, отшатнувшемуся, в нос. — С того самого дня! Даже и не думал удалять!..
— Тиш… — попытался я умерить его пыл, но как только смартфон отправился в карман уличной одежды, в которой Антон вдоволь повалялся в моей чистой постели, его руки загребли меня, прижали к себе до боли в плечевых суставах, а рот накрыли его губы! В такой скованной позе — солдатиком — сопротивляться у меня возможности не было; быстро Антон волочил меня к подлокотнику, я пытался его предупредить, но горло покидало лишь невнятное мычание, растворяющееся в насильном поцелуе!..
Случилось то, чего я и боялся: с легкой руки Антона мы упали на диван — на книги! — твердые, с острыми ребрами, тотчас впившимися в наши кости! Томики глухо посыпались на пол, где быстро оказались и мы, стонущие от боли. Из мягкой конуры светил глазами-блюдцами перепуганный не на шутку Везунчик: такой грохот посреди спокойного-сладкого сна!..
— Какого дьявола?!.. — поморщился Антон, гладя только-только зажившие ребра.
— Я пытался сказать, но ты не дал мне вставить ни слова! — От интенсивной тупой боли я озлобился, встал с пола первым, чувствуя руками и спиной, как расползаются по коже синяки. — Я убрал все лишнее из твоей комнаты: полки и стол — все в твоем распоряжении! Не надо съезжать из-за Лекса: он — никто и в этом доме не жил, в отличие от тебя!.. Больно — капец!!! Котлеты на плите! Дурак! — бросил я в сердцах на прощание и вернулся в спальню, как и полагается в квартире с ребенком, один.
Обезумевший пульс танцевал канкан, кровь шумела в ушах, ушибленные места нещадно ныли! Но перед глазами застыло то последнее, что я увидел, сбежав в свою комнату: Антон улыбался…
====== Глава 112 ======
Всепоглощающий огонь, ночью разожженный Антоном, не смогла погасить даже сильная боль от падения на книги, хитро отомстившие мне за лишение крова. Ранним утром заняв место под горячими струями воды, словно в бесцветную мантию облачившись, я стоял в душе лишний десяток минут, мыслями припертый к стенке. Три года я не получал поцелуев… Три года не чувствовал жаркого мужского дыхания кожей… И от одного воспоминания об этих и иных ощущениях, внезапно испытанных несколько часов назад, — бежали мурашки — дыхание комкалось в груди — все тело подчиняла слабость сладострастия… Признаться, после отъезда Антона я был твердо уверен, что молодость моя, как бы странно это ни звучало в столь раннем возрасте, подошла к концу. Я не наказывал себя одиночеством, не запирался от депрессии в четырех стенах; всего лишь понял, что размениваться на меньшее я больше не способен, а кого-то так же сильно полюбить, банально, не смогу. Я вернулся к тому, с чего начинал: к собственному обществу — во всех возможных смыслах. Застоявшуюся чисто человеческую нежность направил на воспитание ребенка, как делал уже, пока росла Лиза; сексуальную неудовлетворенность и романтическое одиночество — в творчество. Страдания создателя не делают произведение искусства априори лучше, но если автору есть что сказать, осмысленность работы его должна цениться больше, чем красота ради красоты и печаль ради печали.
Когда я вышел из ванной, на часах было уже близ десяти часов. Антон из своей комнаты пока так и не показался; на плите стояла пустая сковорода под перекосившейся крышкой, значит, картошку с котлетами он все-таки ночью умял и не лег спать голодным. А может, наевшийся вдоволь там же, где и напился, съел приготовленный для него ужин из чувства благодарности, частички вины. Меня радовал любой вариант, ведь так или иначе, он думал обо мне. В то время как я ворочался в постели, стараясь выкинуть из головы фантазии о продолжении прелюдии и погрузить наконец уже кипящий мозг в спячку…
В халате, со сложенной пижамой в руке, я отправился в спальню, чтобы переодеться. Открыл дверь — и замер на пороге, поперхнувшийся вдохом. Растрепанная Катя сидела у меня на подушке и с неописуемой грустью в больших потухших глазах смотрела на фото, которое ночью или хотя бы утром я, идиот, не подумал убрать обратно в тумбочку… Как бы сильно Антон ни изменился, он все равно угадывался на снимке. А угадывался ли так же просто характер наших отношений?..
— С добрым… утром! — с беззаботностью плохого актера воскликнул я, по-новой складывая пижаму, лишь бы глаза и руки чем-то занять. — Что поделываешь?..
Катя оторвалась от фото, но не отставила его обратно на тумбочку. Взглянула на меня, обдумывая гораздо больше, чем способна была произнести.
— Не знала, что у тебя есть такая фотография. У нас нигде здесь нет фоток: ни с родителями, ни с бабушкой, ни со мной…
Я отложил пижаму на дальний край кровати, присел рядом с Катей, получше запахнув халат.