Владимир Шаров: по ту сторону истории [litres]

Марк Липовецкий определил Жестовского как трикстера и сравнил этого героя со Смердяковым327. Я позволю себе согласиться с первым, но не со вторым тезисом. Смердяков бунтует против мира, сотворенного Богом (и в этом смысле он, безусловно, такой же Карамазов, как и его законнорожденный единокровный брат Иван), в нем очень велик заряд ресентимента. И в этом смысле он обнаруживает родство скорее не с Жестовским, а с другим героем «Царства Агамемнона» – Гавриилом Мясниковым, вся взрослая жизнь которого основана на бунте против Бога328. Но Жестовский, при всей религиозной благочестивости, в некоторых своих проявлениях неожиданно напоминает именно Остапа Бендера. Они поколенчески близки: Бендер родился между 1897 и 1900 годами329, Жестовский, видимо, около 1900-го. Жестовский не только самозванец, выдающий себя за великого князя; не только удачливый доносчик, постоянно ускользающий благодаря своим связям с НКВД от длительного заключения и расстрела. В послевоенное время, после очередной отсидки он становится весьма успешным подпольным предпринимателем, изготавливающим крестики и ленты для православных похоронных обрядов.

В промежутке между жизнью самозванца и теневого предпринимателя (и в то время, когда он не сидит в очередной раз в лагере), в 1930‐х годах, Жестовский пишет роман о своей жизни и богословские труды по литургике. Он рукоположен в сан священника и в случае необходимости может совершать таинства, но в его отношении к Богу есть одна странная черта, показывающая, что амплуа афериста для его самосознания не менее важно, чем амплуа подпольного деятеля «русского религиозного возрождения». Рассказывая о том, как Жестовскому пришла в голову идея заняться подпольным бизнесом, героиня «Царства Агамемнона», дочь Жестовского Галина, называющая себя Электрой, поясняет: «…пока Петек зажевывал водку мясом, отец вдруг понял, что сегодня ему фарт. И будет он последнее чмо, если его не использует»330. Жестовский научился думать о мире в таких понятиях, видимо, общаясь с уголовниками в лагере. Фарт – это безличная и иррациональная удача, судьба, не зависящая от морального состояния субъекта. Идея фарта – не только не христианская, но и вообще не предполагающая существования Бога как личности, с которой субъект находится в постоянном индивидуализированном взаимодействии; ближе всего она по смыслу к архаическому представлению о судьбе. К этому представлению Жестовский в сцене разговора с Петьком оказывается даже ближе, чем Бендер, последовательно зарабатывающий на жизнь жульничеством и чуждый всякой религии.