До меня дошли слухи, что Вы вновь возглавите наше издательство. Этот слух очень обрадовал всех Ваших старых сослуживцев.
Письмо Ваше получил. Я, конечно, не стал бы печатать своей статьи в другом издательстве, если бы у меня была какая-нибудь тогда надежда на возможность напечатать ее в издательстве ГЛМ. Идея сборника, посвященного Герцену, явилась у Бориса Павловича Козьмина[741] уже после того, как я сдал статью в Вестник Академии. Помните ли Вы, что это письмо к Герцену организаторов Конгресса Вы разрешили мне напечатать в «Литературном наследстве» и она не была напечатана в 1940‐м г. из‐за того, что в моей статье была цитата, направленная против немцев[742]. Мне сказали тогда в «Литературном наследстве», что с печатанием нужно подождать. Вот я и ждал 5 лет. Мне кажется, что мысли Герцена о том, что все лиги мира — пустое место, если они сами не обладают вооруженной силой, — теперь кстати напомнить. Это поняли через ¾ века.
Мои слова о том, что Герцен один только «говорил по-русски», относятся к тексту, где сказано, что Бакунин не говорил как русский и что Европа понимает нас по-польски[743]. Я не знаю ни одного русского, кто в то время проповедовал на Западе о ценностях русской культуры, кто боролся против расистских идей, направленных против русских, кто вообще перед Западом стоял на страже достоинств русского народа. Все названные Вами революционеры были хорошие патриоты, боролись за свободу и благо русского народа. Но никто из них не сделал и не сказал то, что сделал и сказал Герцен.
Разве это не так?
С сердечным приветом,
Уважающий Вас
Н. Анциферов
31 мая <1946 г.> Келломяки
Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич,
Простите, что отвечаю Вам в общем конверте и на клочке бумаги. Здесь, в Келломяках, я очень стеснен[744]. Выставку «Советские писатели»[745] считаю также весьма необходимой. Мы же должны откликнуться на 30-летие Советской власти.
Но я не имел в виду принять участие в этой работе, т. к. на мне уже очень много обязательств в отношении нашего издательства. Эту работу должен сделать наш отдел Советской литературы. И если бы даже смог за нее взяться, я думаю, они были бы очень недовольны.
Что же касается до «Летописи жизни Герцена», то к указанному Вами сроку (ноябрь этого года) я ее закончить смогу. Ваше воззвание я усердно исполняю. 6‐го намечен юбилей Михаила Павловича Алексеева[746], там будет много литературоведов и писателей. Мне будет легко, подписав, раздать приглашение во вторую очередь.
Всего Вам самого лучшего,
Н. Анциферов.
5 августа <1946 г. Москва>
Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич,
Могу себе представить, как Вы должны были негодовать, читая мою рукопись, лишенную сносок. Но Вы забыли, что я два раза предупреждал Вас о том, что я пока сносок не делал. Объясняется это тем, что мне сказали, что будто мою рукопись будет редактировать Иван Григорьевич. А он в качестве редактора очень много вычеркивал. И я хотел сделать сноски после его сокращений.
вернуться
738
Хранится в архиве Бонч-Бруевича (НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 54. Ед. хр. 7).
вернуться
739
Вечер памяти А. Н. Толстого состоялся в ГЛМ в январе 1945 г.
вернуться
740
На момент написания этого письма Бонч-Бруевич в созданном им Литературном музее официальной руководящей должности не имел. Лишь 21 декабря 1945 г. приказом по Комитету по делам культурно-просветительских учреждений он был назначен Главным редактором изданий Гослитмузея. В ответ на это свое письмо Анциферов получил гневную отповедь Бонч-Бруевича: «В последнее время ряд работников Гослитмузея — некоторые из старых и больше новые похваливают меня, что я бываю „у них“, совершенно забывая, что они скорее находятся „у меня“. Ведь музей-то продуман и организован, устроен, собран действительно мной: о нем никто никогда не думал и все предложения устраивать это мои, с моей настойчивостью и упорством удалось это сделать и думаю не без успеха. Теперь его разрушают и продолжают разрушать, и это изумительное ГАУ (Главное архивное управление при НКВД. — Д. М.) даже запрещает упоминать о нем на докладах, думают, что таким воровством они что-нибудь достигнут. Ошибаются, почтенные! Правду, как и шило в мешке ГАУ, не утаишь. Она обязательно выйдет на свет. Изумительно то, что находятся люди, не помнящие родства, которые подчиняются этой местнической напасти и, когда надобно обязательно сказать, что такие-то фонды собраны Гослитмузеем (например, Лескова, Герцена, Огарева, Тургенева, Пушкина и проч.), умалчивают это в угоду начальству из ГАУ. Вот это отвратительно. Все это меня приводит в изумление, и я везде это вслух поправляю и советую это же делать каждому сотруднику Гослитмузея, если он ему был действительно дорог. Вот источник, откуда вышел и мой ответ Вам, что я не „у Вас“, а у себя дома, что прихожу не к „Вам“, а к себе. Как видите, ничего в этом обидного нет. Я это настойчиво делаю везде, и по поводу проделок ГАУ вскоре думаю, заявить в печати. Надо восстанавливать истину, срамить плагиаторов и приободрить малодушных» (НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 124. Ед. хр. 63. Л. 3–7). Упомянутое в письме «изумительное ГАУ» с 1939 по 1947 г. возглавлялось И. И. Никитинским. До прихода на должность руководителя ГАУ он руководил комиссией по проверке архивных органов по личному поручению Л. П. Берии. Отношения создателя и директора ГЛМ Бонч-Бруевича с Никитинским складывались непросто. В соответствии с постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 16 апреля 1938 г. произошло переподчинение архивных учреждений — они были переданы в ведение НКВД СССР. ЦАУ СССР было переименовано в Главное архивное управление (ГАУ) НКВД СССР приказом НКВД СССР от 29 сентября 1938 г. В 1937–1938 гг. эти изменения вылились для Бонч-Бруевича в серию проверок ГЛМ бригадой архивного управления, затем Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б), Главлитом. В результате проверок был разогнан научный коллектив, директор получил партийный выговор, оказался на больничной койке и вынужден был доказывать свою политическую лояльность и профессиональную пригодность в высших партийных инстанциях (Савин В. А. Государственные архивы РСФСР в 1918–1941 гг.: формирование, организация, коммуникации, управление. Дис. … докт. ист. наук: 07.00.02. М., 2005. С. 368). В начале 1939 г. Бонч-Бруевич выступил с предложением превратить Литературный музей в «ведущий музей художественной литературы, критики, публицистики, искусства и истории», где должны быть сосредоточены все материалы, связанные с историей русской литературы и биографиями писателей, а также вся их переписка, с целью их широкого использования и публикации (Бонч-Бруевич В. Об архивных фондах литературных деятелей // Архивное дело. 1939. № 2. С. 14). ГАУ НКВД СССР по-своему воспользовалось идеей Бонч-Бруевича. 7 апреля 1941 г. постановлением СНК СССР была определена организация в Москве Центрального государственного литературного архива (ЦГЛА) для концентрации в нем литературных фондов государственных архивов и соответствующих музеев, библиотек, научно-исследовательских институтов и других учреждений. И первым собранием, которое перешло под крышу НКВД, стали рукописные фонды ГЛМ (около 3 миллионов листов) (Там же. С. 369).
вернуться
741
Козьмин Борис Павлович (1883–1958) — один из крупнейших советских историков, выдающийся знаток революционного движения в России XIX в., исследователь идейного наследия русской революционной демократии, автор многих замечательных трудов по истории русской общественной мысли и литературы, доктор исторических наук, член Союза писателей СССР. В 1944–1954 гг. возглавлял Государственный литературный музей — первоначально как заместитель директора по научной части, с 1946 г. — как директор.
вернуться
742
Статья Анциферова «Герцен и Женевский конгресс мира и свободы (К 75-летию со дня смерти А. И. Герцена)» опубликована в журнале «Вестник АН СССР» (1945. № 1/2. С. 22–29).
вернуться
743
О Бакунине Анциферов упоминает в цитате из переписки Герцена с Н. П. Огаревым: «В письме к Огареву от 8 сентября 1867 г. Герцен выразил свое опасение по поводу предстоящей речи Бакунина: „Он может говорить: как Фармазон, как демократ, как социалист, как богослов неверия etc. etc. Но пусть скажет, что, как русский, он мог бы только вести полемику за то, что вся Европа нас понимает по-польски“. Речью Бакунина, который был чужд его позиции, Герцен остался недоволен» (Анциферов Н. П. Герцен и Женевский конгресс… С. 26) — и там же: «Ф. М. Достоевский, случайно посетивший в Женеве Конгресс мира, был глубоко оскорблен тем тоном, которым ораторы говорили о России. Он был потрясен планом расчленения России». Бонч-Бруевич не разделял мнения Анциферова о совпадении оценки Бакунина у Герцена и Достоевского. В дискуссии 1925 г. Л. П. Гроссман высказал предположение, что моментом «рождения» образа Ставрогина из романа «Бесы» стала речь Михаила Бакунина перед шеститысячной аудиторией в Женевском дворце Лиги мира и свободы.
вернуться
744
Находясь в Келломяки в Доме творчества писателей Литфонда (до 1948 г.; ныне поселок Комарово в составе Курортного района Санкт-Петербурга), Анциферов работал над книгой воспоминаний. В весенне-летние месяцы 1946 г. им была написана четвертая часть мемуаров «В тумане утреннем».
вернуться
745
Идея выставки принадлежала Б. П. Козьмину. Являясь в то время заместителем директора по ученой части Гослитмузея, он предложил ее 29 марта 1946 г. на заседании комиссии при редакции ГЛМ по составлению редакционного плана на 1947 г. Идея была поддержана Бонч-Бруевичем. Работа по ее организации была возложена на Советский отдел, возглавляемый А. Б. Штейном.
вернуться
746
В июне 1946 г. известному литературоведу, сотруднику Пушкинского Дома, автору диссертации «Очерки из истории англо-русских литературных отношений (XI–XVII вв.)» (1937) Михаилу Павловичу Алексееву (1896–1981) исполнилось 50 лет. В декабре того же года он был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР по Отделению литературы и языка.
