Идеология русской государственности. Континент Россия [litres]

Поэтому от Хрущёва не только избавились, но и попытались вообще вычеркнуть его из советской истории. Это, как всегда, оказалось невозможным, так что пришлось идти проторённым путём создания искажённого образа. Причём не устрашающего, как в случаях Нерона, Ивана Грозного или Сталина, а пародийно сниженного, карикатурного. Стучать штиблетой по трибуне ООН, насаждать кукурузу в Сибири, сносить бульдозером выставку художников-авангардистов – кто способен на такое? Самодур, мужлан, некомпетентный к тому же. При том что мы знаем: штиблеты Хрущёву жали, он отдал их помощнику и к моменту выступления остался босиком – нечем было стучать; кукурузу он предлагал выращивать на Украине и в других достаточно тёплых местах; выставку же разогнали при Брежневе в 1974-м, а Хрущёв с художниками дискутировал в 1962-м на словах (правда, со всей большевистской прямотой, включая лексику). И, разумеется, на Хрущёва же и возложили ответственность за то, что коммунизм остался непостроенным.

Тактика очернения дала свои плоды: образ настолько усвоен массовым сознанием, что символом эпохи оно сделало не Хрущёва, а Гагарина. Хотя тот был всего лишь оружием сверхмассового поражения в руках Хрущёва: «боеголовкой, поразившей весь мир».

Так что замысел вычеркнуть Хрущёва из истории почти удался.

Но все же от Хрущёва советскому народу остались провозвестие идеального будущего и память об эпохе больших надежд и беспрецедентной для советского времени свободы мысли. Её-то советская интеллигенция и рискнула присвоить себе, наклеив ярлык «Оттепели»[166]. Ведь тогда она, казалось, обрела свою несбыточную мечту: что «можно будет всё, и за это ничего не будет»[167]. Соблазн свободы, не обременённой ответственностью.

Об истинном же значении сделанного Хрущёвым никто всерьёз не задумался. Даже авторов, несмотря на их симпатию к нему, к этому подтолкнуло лишь изучение деталей его конституционного проекта и обстоятельств его подготовки.

Изгнание Хрущёва означало отказ от реализации предложенного им проекта. Вместе с ним была отвергнута и концепция прямого непосредственного народного правления, особенно после событий в Чехословакии, воспринятых новым советским руководством как попытка осуществить его на практике. Но из песни (программы партии) слова не выкинешь, так что перспектива «построения коммунизма» осталась в силе.

И партия решила использовать прогрессистский энтузиазм для создания и поддержания прокоммунистического настроения народа. Речь пошла в конечном счёте о том, что советское государство, опираясь на успехи науки и техники (уже при Брежневе партийные идеологи говорили о «необходимости ускорения научно-технического прогресса»), сможет обеспечить населению (трудящимся, но трудятся все, поскольку обязаны) достойный уровень жизни. То есть удовлетворить наличного человека, дав ему в придачу мечту, но не создавая ничего реально нового.