Жанна – Божья Дева [litres]

– Вам, верно, не страшно в бою, потому что вы знаете, что не будете убиты?

Жанна ответила:

– Знаю не больше, чем всякий другой военный человек…

Предчувствие трагического конца у неё, вероятно, становилось всё сильнее. В то же время, когда она, смеясь, отбояривалась от людей, приходивших ей поклоняться, она не могла не чувствовать, какая в ней была сила. Но вся эта сила теперь пропадала впустую, потому что Карл VII и его правительство, погнавшись за болотными огнями, тянули и её в трясину за собой.

Она утешалась, «утешая бедных людей», щедро помогая им материально (о чём, в свою очередь, свидетельствует Маргерит Ла Турульд). Конечно, она не могла при этом забыть, что создана для того, чтобы помогать людям ещё и совсем по-другому: она продолжала думать о сердце страны, об Иль-де-Франсе, где ей не дали «установить добрый и прочный мир», где «всё осталось в великой скорби, – говоря словами Монстреле, – и деревни вокруг Парижа начинали пустеть». С самого начала она почувствовала ложь в этой дипломатической игре, которая вела теперь к тому, что её король готовился своими руками открыть врагу свободный доступ в Париж; как она скажет впоследствии на процессе, её заставили уйти из-под Парижа – и теперь, в октябре 1429 г., она хотела вернуться туда.

В отличие от Карла VII, сами англо-бургиньоны прекрасно понимали, что и теперь ещё не требовалось сверхусилия для того, чтобы Париж пал (что неминуемо повлекло бы за собою исход войны). В уже упомянутом бургундском меморандуме, поданном английскому правительству в апреле 1430 г., говорится прямо: Париж «окружён противниками и уже некоторое время жестоко терпел от них и продолжает терпеть, вследствие чего он каждодневно находится в великой опасности. А это – сердце страны; при теперешнем положении вещей представляется, что потеря этого города была бы равносильна потере королевства. Если город Париж, сердце символического тела королевства, болеет и страдает от войны, будучи окружён противниками, если невозможно будет отстранить этих противников и расширить пространство вокруг Парижа, то и само сиволическое тело, т. е. королевство, невозможно будет удержать и спасти».

Для бургиньонов борьба за Компьень и была борьбой за Париж, попыткой «расширить пространство» вокруг столицы. В то же время перемириями, в которые они вовлекли буржское правительство, они мешали Девушке сильнее сдавить «сердце» англо-бургиньонского владычества. Но может быть, и при этих перемириях у неё оставалась определённая возможность. Перемирия, заключённые только с герцогом Бургундским, а не с Англией, не распространялись на Нормандию, – оплот английского владычества и базу снабжения Парижа. В Нормандии партизанское движение не прекращалось никогда, народ там слагал песни, призывал «против англичан» «благородного короля Карла Французского», там город Руан уже за несколько лет до этого тайной депутацией заверял короля в своей верности, и там в это самое время, в том же Руане назревал новый арманьякский заговор, четвёртый от начала оккупации (он будет раскрыт и подавлен в ноябре). При её появлении «электрический вихрь» мог начаться в Нормандии, а её «милый герцог» д’Алансон теперь как раз собирался туда – отвоёвывать свои собственные земли; и он хотел, чтобы она его сопровождала, считая, что «ради неё с ним пойдут в поход многие, кто не двинулся бы без неё». Но «те, кто управлял тогда королевским домом и военными делами, никогда больше не пожелали допустить, чтоб Девушка и герцог д’Алансон были вместе, – пишет Персеваль де Каньи, – никогда больше он не мог её заполучить». «Беррийский герольд» выражается ещё точнее: «Не захотел господин де Ла Тремуй».