Князь Меттерних. Человек и политик

Австрийцам хорошо была известна страсть царя к маневрам и парадам. К тому же подобные мероприятия входили в обязательную программу ритуала монарших встреч. Царь Николай I, по словам Мелани, пришел в восхищение от гусарского полка графа Врбны. Естественно, кайзер Франц I, как это тогда было принято, тут же отдал ему под начало понравившийся полк. Царь заключил кайзера в объятия, а полковому портному пришлось свершить маленькое чудо. За ночь царю была сшита форма, чтобы в 9 часов утра он смог гарцевать во главе полюбившегося ему полка.

В свою очередь Николай I не жалел российских орденов для австрийцев. Обе стороны были весьма довольны друг другом. Смотры сменялись охотой, вечера проходили в светских развлечениях. И во время танцев и различных игр, в том числе и в карты, Мелани все время находилась рядом с царем. Ведь, кроме всего прочего, семейство Зичи было обязано его щедрости. Клеменс был доволен женой.

Да и сам он в полной мере проявил свое дипломатическое искусство. Ему удалось частично нейтрализовать некоторые положения Ункяр-Искелесийского договора с помощью различных условий и оговорок. «В сущности не мы приобщали Австрию к нашим нуждам и пользам нашей политикой, — негодовал российский историк С. С. Татищев, — а она связывала нас по рукам и по ногам, предоставляя себе полную свободу действий в будущем»[815]. Конечно, Татищев преувеличивал успехи меттерниховской дипломатии, но австрийский канцлер, безусловно, достиг многого.

В то же время он пошел навстречу России по польскому вопросу, приняв обязательства насчет выдачи государственных преступников. Правда, и в данном случае князь верен себе: в соглашении содержалась оговорка, что оно касается только уроженцев польских территорий.

По инициативе Меттерниха северными дворами, включая и прусский, в стиле традиций Священного союза был осужден провозглашенный французами принцип невмешательства. Три двора признавали право каждого из государей в случае внутренней угрозы взывать к помощи соседей. Такое вмешательство было бы законным, а противодействие ему — враждебным актом против участников конвенции. Первоначально все это оставалось в тайне. Но затем каждая из трех держав сделала соответствующее представление в центре всяческих смут — Париже, причем их депеши заканчивались одинаковыми фразами. Однако преамбулы были разными. Как отмечал французский министр Ф. Гизо, наиболее мягкой была австрийская, а наиболее жесткой — российская. «Успех Меттерниха, — утверждал Татищев, — был полный и может сравниться с тем, который был одержан им за тринадцать лет до того на Троппауском конгрессе, когда ему удалось пересилить влияние Каподистрии в советах императору Александру I и на долгие годы самому стать Эгериею этого монарха»[816].