Магнолии были свежи (СИ)

От чемодана пахло заморскими странами, специями и старыми надеждами. Мадаленна расплакалась бы от своей собственной сентиментальности, но слез не было уже давно, и ей оставалось принюхиваться к слабому аромату кардамона и иланг-иланга и представлять, как это — путешествовать с отцом. Когда она была еще маленькой, Эдвард обещал ее взять с собой в далекое путешествие на параходе. Он рассказывал ей сказки о туземских странах, показывал ей картинки дикарей и жарких костров, но маленькая Мадаленна не верила в страшные рассказы и знала — пока с ней отец, все будет ей по плечу. Потом, когда она слегка подросла, отец пообещал взять ее с собой в Париж, усадить в кресло кафе ДеФлор, угощать ее меренгами с кремом и петь песни Эдит Пиаф. Следом за Парижем шла Италия, с шекспировской Вероной, Мантуей и прекрасной Флоренцией, где пики гор утыкались в небо, а черепичные крыши становились улицами над всем городом — так легко по ним было бродить. После Италии Эдвард обещал открыть ей Грецию, с величественным Акрополем, с воздушным Олимпом, в который Мадаленна в глубине души верила с детской наивностью; он говорил, что они будут читать стихи в Афинах, смотреть на тысячелетние развалины, он рассказывал, что Мадаленна там поймет закон вечности. И она верила. Ждала каждого парахода, бегала на причал в Портсмуте и с затаением сердца ждала, когда Эдвард вытащит еще один чемодан, только на этот раз исключительно для нее. Аньеза тоже была в этих планах, с мамой она не расставалась никогда, но отец… Их связь была другой, особенной, и Мадаленна начала чувствовать, что у нее не в порядке сердце, когда при мысли, что эта связь потеряна навсегда, в правой стороне грудины что-то неприятно щелкало. Постепенно она начала понимать, что ничего, в сущности, и не произошло — просто она повзрослела и попрощалась с последней иллюзией, связывающей ее с детством, а Эдвард, наоборот, не желал расставаться с единственным, что для него теперь имело значение — иллюзии были последним, что еще как-то поддерживало в нем уверенность в завтрашнем дне. Отец не перестал быть для Мадаленны самым сильным, просто теперь это знание стало принадлежать той, живущей в самой глубине ее души.

Мадаленна затянула один из ремней, и вот-вот крышка почти закрылась, как пряжка выскользнула из ее рук, и чемодан вместе с хозяйкой рухнул на кровать. Мадаленна отерла мокрый лоб и выдохнула — это уже становилось делом принципа. Она не знала, когда ждать новостей. Родители могли сообщить о своем разводе завтра, а могли развестись тихо, и она узнала бы об этом только через год — руководствуясь принципом «не волновать своих детей», они могли скрывать от нее непритную правду столько, сколько сами бы решили. Развод. Мададенна старалась ужаснуться этому известию, старалась представить, как они будут жить по отдельности, но не могла. Представлять было нечего — они и так жили поодиночке все последние десять лет. Отсутствие отца стало тем, с чем она смирилась. Единственное, что сложно было принять — возвращения отца ждать больше было не надо. С этим она смириться не могла. Если мама порывала все связи, то это было навсегда. Мадаленна не знала, с чем было связано решение о разрыве, она даже не могла сказать, что знала об этом решении матери, но что-то в ее поведении подсказывало — их отношения медленно разрушались, и Аньеза ничего не собиралась предпринять, чтобы их удержать. Она сильно переменилась, и внешне, и внутренне. С ее лица исчезла немного виноватая улыбка, всегда сопровождавшая ее в Стоунбрукмэноре, в разговорах с Хильдой больше не было вежливости, и голос ее стал прохладным, и мелодичность журчания весеннего ручья в нем исчезла, а на его место пришла власть, не требующая никаких возражений. Аньеза становилась настоящей хозяйкой жизни и дома. И чем сильнее становился тон голоса матери, тем безучастнее — отца. Эдвард позабыл о том мире, в который привел свою жену и дочь. Целыми днями он пропадал на встречах с какими-то своими друзьями, звонил по телефону и запирался в кабинете. Он скучал по своей службе и не мог найти себя в этом городе, так думала Хильда. Эдвард слишком устал на своей службе, и ему просто нужен отдых, так полагала Аньеза. А Мадаленна знала, что отец вернулся к той жизни, от которой бежал и которой тайно желал — он был в родном городе, рядом со своей семьей, и пусть та разваливалась на его глазах, ведь можно было притвориться, что все в порядке, и в конце концов самому в это поверить. Мадаленна знала это, потому что сама была такой же, как отец. Она сама не хотела смотреть правде в глаза, ей хотелось поверить в свои же иллюзии, и она так прожила бы всю свою жизнь, просто ее заставили открыть глаза и посмотреть на все вещи трезво. Ее называли храброй, сильной, но разве она хотела смотреть на правду жизни?