Магнолии были свежи (СИ)

— Ваши друзья очень хорошие, — итальянская мягкость снова проступила на ее лице. — Они ведь ваши друзья?

— Да, Мандерли — да. С Чарльзом я знаком лет пятнадцать, он честный и благородный. Правда, иногда может что-нибудь ляпнуть невпопад, но это только из-за излишней робости.

— Робость — не порок, — она склонила голову набок, и несколько локонов из пучка коснулись ее шеи. — Особенно в свете.

— Согласен. Вы с ними хорошо поладили.

— Надеюсь. Я в последнее время с трудом схожусь с людьми, стала настоящей букой.

— Газетчики?

Мадаленна угрюмо кивнула в ответ, и зал снова стал стремительно темнеть. В глубине ложи мелькнул ее красный пояс, и она быстро поднялась со своего места, пытаясь найти дверь.

— Вы уходите? — он встал за ней. — Может быть, останетесь?

— Вряд ли это удобно, мистер Гилберт.

— Конечно, удобно. Намного удобнее, чем проходить через весь партер. Оставайтесь, обещаю о вас никто ничего не скажет.

Мадаленна остановилась у портьеры, и он видел, как она колебалась, однако мягкая улыбка осветила ее лицо, и она села на придвинутый стул. Инструменты только настраивались, и они успели занять свои места ровно тогда, когда зазвучали ноты последнего действия. Это был финал, безутешный — прекрасная куртизанка прощалась со своей единственной любовью, и ее несчастный возлюбленный оплакивал ту, которую любил больше всех. Трагедия была слышна в каждом жалобном тоне струны скрипки, в дрожащем сопрано партии Виолетты, в красной тени на стене от прожектора. Эйдин нечаянно взглянул на Мадаленну и не смог отвести взгляда. Она не знала, что лицо ее преобразилось с той секунды, как зазвучала музыка Верди. Все вокруг перестало существовать для нее, оставалась только музыка, и ее руки сами сложились в полумолитвенный жест. Ее глаза были широко раскрыты, губы беззвучно повторяли итальянские слова; она вся была захвачена великой силой искусства, и он неожиданно для себя осознал, что сидит, затаив дыхание, боясь потревожить ее в этом порыве. Она, так тонко понимавшая, ощущавшая каждый звук, каждую ноту, не могла не волновать его. Мадаленна так любившая искусство, сама стала тонкой работой живописца, звенящей арией, безукоризненной античной Галатеей, которая, однако, лепила себя сама. Она сама стала искусством. Оперный зал наполнился звуками последней песни любви, и когда сопрано замерло на последней ноте, прежде чем ринуться вниз, Гилберт почувствовал легкое касание. Маленькая рука легла на его ладонь едва осязаемо, слегка касаясь рукава его рубашки. И, не поворачивая головы, он ответил на этот жест, мягко сжав руку в ответ. Они сидели в ложе неестественно прямые, пока Виолетта умирала на руках своего любовника. Не поворачиваясь друг к другу, не разнимая рук, они глядели на то, как красные тени плясали по белым стенам. Эйдин слышал ее дыхание, видел, как неровный свет от прожектора падал на белое плечо, персик обволакивал его, и на этот раз это был не сон. Рубикон был перейден, и какая-то сладостная боль заполнила его грудь.

Их оглушили аплодисменты, и румяные они вскочили на ноги, аплодируя исполнителям. Оказалось, что на самом деле Виолетту пела Каллас, и Мадаленна несколько минут говорила, как восхищается хрустальным сопрано великой певицы. Эйдин слушал, слушал и старался не смотреть на развитый локон, который опускался на белую шею и на маленькие руки без перчаток, которые он минуту назад держал в своих руках.

— Наша знакомая, миссис Мандерли, просила вас подойти в ресторан.

— Это так необходимо?

Он пожал плечами, но, встретившись взглядами, они оба покраснели и вышли к гардеробу. Из двери дул свежий ветер, и Гилберт поспешил встать так, чтобы воздух хоть немного его отрезвил. У ресторана они оказались в душном плену тех же самых шелковых платьев и фраков; когда они вошли в жарко натопленный зал, Мадаленна вдруг дернулась и отступила в темноту. Эйдин не мог разглядеть ни одного знакомого лица, так сильно напугавшего ее, однако, стоило толпе рассеяться, он признал в одном шатающемся молодом человеке Джона Гэлбрейта. Мадаленна стояла, не шелохнувшись, однако к привычному холоду в ее глазах появилось еще и презрение, способное сбить с ног любого, кто осмелился бы подойти. Джон был достаточно напитан парами алкоголя, чтобы набраться смелости, улыбнуться и нагло помахать рукой. Она попыталась было продвинуться к выходу, но пробиться сквозь шляпы и шубы было невозможно. Только не Джон, только не этот глупый мальчишка, который даже толком не умел правильно общаться с леди. Им не стоило тут оставаться, в конце концов он мог проводить ее до дома. Эйдин набрал побольше воздуха, и, прежде чем Гэлбрейт оказался рядом с Мадаленной, встал около нее.

— Вы хотите здесь остаться? — шепнул он ей.

Мадаленна отчаянно замотала головой, и он помог ей отойти в сторону. Но только они взялись за ручку двери, как сзади него послышался голос:

— Мадаленна, я рад тебя видеть!

— Не могу сказать того же самого. — угрюмо проговорила она.