Чернобог (СИ)

Пишу Вам из имения в Грибово, сидя на веранде с горшочком присланного Вами мармалада да чайком. Марфутка Столетова, полюбовная моя соседушка-ведьма, только что ушла восвояси, вечереет, ласточки смолкли. Лишь соловьи да коростели в кустах и за лугом наяривают песенки. И такая романтика, такой сплин на меня напал, ну хоть бросай дела, передавай Вийство Гришке и лети к Вам, ненаглядная, в Малин. Эх! Отчего колдунам негоже потворствовать сердцу! А оно у меня, заполошное, всё о Вас стучит. Ну как Вы, напишите, да подробнее. Хочу всё о Вас знать: и с какой ноги Вы встали, и чем день Ваш полнится. И кто ходит к Вам, и кого Вы привечаете, и про Сержа тоже знать хочу. Растёт ли пострел? Как себя ведёт, не докучает ли Вам? Видите, Анна-Луиза, какой я стал участливый и дотошный. Самому стыдно, но что поделать. Слишком уж мы далеки друг от друга, милая пташка. И единственно верный это путь для нас, горемык, и больно мне от разлуки. Сказывают так: время лечит, а мне оно с каждым днём душу всё треплет, и Ваше дорогое имячко вгоняет нестираемой вязью. Прямо по сердцу. По судьбе моей стрибожьей. Как думаете, есть ли меж людьми связь вне времени и жизни? Марфутка вон, сказывает, есть. А Гришка плюёт на мою сентиментальность и говорит: блажь всё, тятенька. «Всё проходит», как у нас, Берзариных, на родовом перстне выбито. Милая Анна-Луиза, если бы Вы могли знать, как я жду Ваших редких посланий. Псом подзаборным жду, преданно, неусыпно. Иной раз самому страшно делается.

Пишите же мне почаще, ласточка.

Навеки Ваш «Тимоте» — Вий Балясны, Афанасий Фёдорович Берзарин».

Светка застряла посреди избы, раскрыв рот в изумлении. Забытые на долгие годы строчки, написанные чужой рукой, странно тормошили ей душу. Пока лилось письмо, она будто слышала не папин голос, а Тимура, который спал сейчас в капсуле восстановления. И трепетное тепло этих слов пробуждало давние, издавна сбережённые чувства. Они были похожи на корни розовых кустов — срезанные под ноль побеги снова дали зелень и благоухание свежих бутонов.

— Папочка… — шепнула Светка. — Какая прелесть.

— Да! — отозвался Семён Юрьевич. — Я тебе скрины пришлю в чат. А вот письмо от Андре и, прошу заметить, Сержа! Сергея Юрьевича, Свет! Оказывается, наша Анна-Луиза приютила ещё одного малыша, причём, как я понял, внука этого самого Афанасия, они сдружились с её племянником и уехали вместе покорять Свирь! Вот что привело нашего предка в Новосвирьск!

— Ох! — Светка плюхнулась на кровать. — Папуль, читай! Читай, скорее!

— Есть! Слушай. — Касаткин зашуршал бумагами. — Вот оно.

«Любезный наш ангел! Милая тётушка! Пишут тебе два забулдыги-странника с берегов далёкой Упи. Устроились мы тут на славу. Народ дикий, но приветливый, Мстислав Богуславович, хотя теперь он требует называть его Харыысхан, определил нас в уютную теплушку. Завтра собираемся идти оценивать перспективы прокладки первой линии рельс. Серж уже сейчас даёт благоприятные прогнозы, так, что вскорости сей дикий край станет проездным и обихоженным. Да, тётя, и тут будут коптить небо паровозы! Можете ли вы поверить, что однажды спасённый вами на мосту Невгорода бродячий щенок соединит один медвежий угол своей неприветливой отчизны с другим? А мог ли о том думать мой бедный дедушка Афанасий? Первый заложенный нами камень под пути хочу посвятить ему и вам. И, разумеется, Сержу. Мой названный брат и лучший друг передаёт вам сердечные приветы. Правда: усиленным храпом у меня под боком. Пока с кроватями тут сложности, но это поправимо, как и всё в нашей жизни. Уж нам ли не знать, милая моя благодетельница! Всё во благо. И всё проходит, всё утекает, как паровоз по путям. Тётушка, любимая, сделайте одолжение, приезжайте как-нибудь в Свирь! Здесь безумно красиво. Я влюблён в этот край так же, как и Серж, и очень понимаю Харыысхана, который готов отстаивать тут каждый камень. Наш чёрный дядька и нас считает за эти камни, так как договаривается со всеми и вся о нашем благоденствии, и не даёт в обиду. Посылаю вам от него тоже великий привет и спешу сообщить: у нас всёёё хорошоооо!