Бегство. Документальный роман

Справочка, которую ОВИР потребовал от меня, была абсурднейшего свойства. Мне надо было представить документальное подтверждение об отчислении из МГУ. Чтобы получить такую справку, я отправился в учебную часть факультета почвоведения и угодил прямиком в когти моей давнишней врагини, «Мадам Пергидроль».

– А-а, ОВИР, Израиль, все ясно. Родину предаешь, Шраер, – воскликнула гарпия так громко, что все остальные студенты, ждавшие своей очереди, обернулись и уставились на меня. По (не совсем) случайному стечению обстоятельств, в учебной части оказался и профессор Розанов, который пришел выяснять что-то насчет зачетов.

– Зайди ко мне в кабинет, – процедил он сквозь зубы.

Закончив свои дела в учебной части, я постучался к Розанову в кабинет. Он сидел за столом, накрытым толстым стеклом. Из-под стекла томно подмигивала Мэрилин Монро.

– Ты еще об этом пожалеешь, – сказал Розанов, закуривая папиросу. – Жаль, умный парень. Я ведь встречал таких на международных конференциях. Кто из Израиля, кто из Штатов или из Канады. Двое или трое потом приезжали к нам на факультет. Очень жалели, что эмигрировали. Очень.

Я не стал вступать с Розановым в прения. Наверное, стоило напомнить ему, что еврейские ученые уезжали отчасти из-за коллаборационизма и трусости таких вот Розановых, членов советского научного истэблишмента. Эта научная элита – бессловесные свидетели или активные сообщники – потворствовали бесчинствам советской системы. И что еще позорнее, под личиной «искреннего» российского интеллигента эти люди скармливали западным коллегам полуправду или откровенную ложь.

– Спасибо за совет, – сказал я Розанову и вышел из его профессорского кабинета.

Мне вправду было не до споров. Нужно было обегать весь университет, собрать целый ворох подписей. Подписной лист оказался длинным. Для получения официальной бумаги об отчислении из университета и академической справки, нужно было доказать, что я вернул в спортзал мячи, сдал в библиотеку книги. А также – тут доходило до бреда – что я заплатил комсомольские взносы, хотя из комсомола я вышел еще два месяца назад.

В ближайшие три недели нам с родителями предстояло провернуть прорву дел, и мы распределили между собой предотъездные обязанности. На меня легло устройство нашей домашней библиотеки. Девять лет назад, когда мы еще только вступили на путь к эмиграции, отец переправил существенную часть наших книг на адрес наших друзей, поселившихся в Новой Англии. Эти друзья в конце каждого письма повторяли, что коробки с книгами дожидаются нас в сухом, надежном подвале их деревянного дома в городе Провиденс. Но все-таки после стольких лет мало верилось, что книги уцелели. Когда-то у нас была замечательная библиотека, начало которой отец положил еще в студенческие годы в Ленинграде, когда букинистический рынок кишел по нынешним временам драгоценными книгами. Были у нас раритетные первые издания поэтов Серебряного века, конструктивистские сборники 1920-х годов. Потом, когда мы попали в отказ, когда родители метались в поисках работы и мой отец по ночам промышлял частным извозом, большую часть редких и ценных книг пришлось продать. За годы отказа финансовое положение нашей семьи постепенно упрочилось, и мы вновь стали пополнять библиотеку. Это было страстью, одержимостью. На пятидесятилетие отца я подарил ему стихи любимого им Пастернака, томик в красно-кирпичном тиснении, выложив книжному «жучку» половину своей студенческой стипендии.