«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

На глазах показались слезы.

— А где теперь ваш друг?

— Не знаю, вероятно, в Мюнхене или Дрездене. Я больше не пишу ему. Я не отвечала на письма, и он перестал писать мне.

Я почувствовала возможность интересного рассказа и только не знала, как удобнее заставить фрейлейн Элизабет разговориться. Она стала нервно ходить по комнате, но это не раздражало, хотя вообще я не люблю нервических прогулок перед моим носом. Вся она была такая белая и мягкая, вплоть до своих комнатных туфель. «Ну, начни же, начни», — внушала я ей. И она начала:

— Вы совсем чужая мне, но нужно же кому-нибудь рассказать. Целый год я одна с этим. Собственно говоря, больна-то я этим, а не катаром легких. Или, во всяком случае, больше этим, чем легкими. Мне трудно начать, я не знаю, с чего именно. Пусть с конца. Тогда легче будет распутать клубок. Вот кончик, за который я ухватываюсь — это мой приезд сюда. Приехала я с год назад в эту маленькую заброшенную деревушку, приехала с твердым намерением или забыть, или… Хочется сказать — умереть, но это слишком большая роскошь для меня. Больной отец, младшая сестра! Нужно было забыть во что бы то ни стало. Я очень старалась, но вы видите, как я слаба.

И она поглядела на меня большими заплаканными глазами. Помолчала с минуту и продолжала:

— Нет, зачем себя обманывать, я не забыла. Да, вы ведь не знаете, о чем я говорю, подождите минутку, сейчас я расскажу все по порядку. Представьте себе среднюю буржуазную немецкую семью. Отец — военный в отставке, мать погружена в хозяйственные заботы. Достатки малые: крошечная пенсия отца и то, что прирабатывают подрастающие дети. А потом война, революция — нужда и голод. Все мысли направлены на добывание пищи. Стук, стук — точно в мозгу выстукиваешь на машинке. Брала и корректуру — портила глаза над ужасными рукописями. Как могла бы я это вынести, если бы не Фредди. Фредди — мой друг юности. Он младше меня несколькими годами, но я всегда забывала об этом. Он художник, и довольно талантливый. Его специальность — декоративная живопись. Он увлекается и танцами — выступает как танцовщик в им самим импровизированных танцах, и костюмы исполняются по его эскизам. Может быть, вы слышали.

Она назвала мне фамилию художника, но я не слышала о ней, да и откуда мне было знать, я так недавно здесь!

— Он замечательно красив к тому же. Bildschön. Фредди был всегда верным другом, я оставалась самым близким человеком ему на протяжении многих лет: он часто говорил мне это, целуя мои руки, целуя их даже тогда, когда они были покрыты язвами. Язвы случились от отмораживания и плохого питания. Было ли это у вас в России?

Я кивнула. Она продолжала, уже не останавливаясь, не спрашивая меня ни о чем:

— Если б и не говорил, я все равно знала это. И какой же он был милый! Какой всегда веселый и ласковый! Как умел меня подбодрить и развеселить, когда я впадала в отчаяние и уныние. Он приходил ко мне часто, не считаясь ни с чем. Поздно вечером, когда я сидела, склонившись над работой, я слышала под окном условный свист; я раскрывала окно и, вглядываясь в пустынную улицу, различала милое бледное лицо с большими темными глазами и сияющей улыбкой. Он помахивал рукой и кричал: «Лиззи, я к тебе, мне очень захотелось побыть с тобой!» Не знаю, как у вас в России, но у нас такие поступки считаются неприличными. Соседи, не успевшие уснуть, особенно соседки, сейчас же высовывают свои носы. Репутация моя была погублена вконец этими поздними визитами. Родители тоже недоумевали, озабоченно покачивая головами, перешептывались, делали замечания нам обоим, укоряли. Но Фредди, сияя улыбкой, говорил: «Я не понимаю, в чем дело, нам хорошо с Лиззи, вы ведь и сами знаете, что я люблю ее больше всего на свете». А я, я боролась за это право быть с ним столько времени и в такие часы, как мне хочется, точно за право дышать или жить вообще.