«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Дома ждали с обедом и натопленной ванной. Когда мы все собрались — а это было поздно вечером, так как поезд, как обычно, запоздал на несколько часов, — сразу же стали купать Джаночку, кормить ее и укладывать в импровизированную кроватку, сооруженную из двух ампирных кресел (ножки кресел для этого связали). Кроватка вышла очень элегантной, и вымытый и сытый ребенок являл собой прелестное зрелище.

Танта уступила троице свою небольшую комнату, а уж как мы разместились вчетвером в комнате стариков, право, не помню.

Раюша выглядела плохо. Ее обритые во время болезни волосы едва стали подрастать и стояли ежиком; она страшно исхудала. Правый глаз, на котором в детстве было бельмо, как-то помутнел. Кроме того, будущее было очень неопределенно, и настроение ее меня беспокоило. Тем более что Диомид Лукич собирался через несколько дней ехать на Кавказ к своим родным, которые недоумевали, почему он задерживается в Ленинграде и вообще зачем он туда поехал. Да и мы понимали, как он скучает по своим детям и как бедняги дети ждут своего отца.

Действительно, через несколько дней мы отправили его. Он очень просил не оставлять его без вестей и сам обещал писать как можно чаще. Родителям нашим мы сказали, что на Кавказе ждут Диомида Лукича воспитавшая его мачеха и отец, и они очень сочувствовали старикам, заждавшимся своего единственного сына.

Мы проводили Диомида Лукича и никогда больше его не видели. Вначале приходили от него посылочки и письма Раюше и маленькой Джаночке. Потом письма стали реже, а к 1937 году вовсе прекратились.

Так как посылки приходили за подписью Диомида Лукича и Мито (его старшего сына), то я просила Таню, которая проводила отпуск на Кавказе (уже в 1939 году), написать письмо на имя Мито (поскольку я была уверена, что отец рассказал старшему сыну о существовании маленькой сводной сестрички) и узнать о судьбе отца. Таня получила ответ от Мито, еще плохо в то время владевшего русским языком; он сообщал, что отец был арестован в 1937 году, некоторое время сидел в тюрьме, а потом был вывезен, неизвестно куда и насколько. О маленькой сестричке Мито ничего не знал, очень просил сообщить ему о малютке. Письмо было горестное, наивное и очень милое. Я ответила. В ноябре 1939 года, когда Раюшу освободили после вторичного ареста в июле 1938 года, я сообщила об этом Мито. Он написал нам еще одно или два письма, из которых мы узнали, что его исключили из числа студентов медицинского факультета, где он учился в Тифлисе. Потом у меня не было ни времени, ни сил писать ему, да и у него, очевидно, — столько печальных и горестных событий свалилось и мне и ему на плечи.

Встретились брат с сестрой в Ленинграде, если не ошибаюсь, в 1967 году. Он был уже профессором-урологом и доктором наук в Тбилиси, а она приехала к нам на лето с мужем и двумя детьми из Парижа, где кончила второй вуз (Сорбонну) (в 1957 году она окончила Первый медицинский институт в Ленинграде), переменив профессию врача на профессию преподавателя русского языка и литературы в одном из университетов Франции.