И солнце взойдет (СИ)

В темной кухне воцарилась тревожная тишина. Рене боялась шевельнуться, даже вздохнуть, чтобы не выдать своего присутствия. Она никого не ждала. И уж точно никого не хотела видеть. Но стук повторился, — теперь дольше и настойчивее, — и Рене сделала осторожный шаг в сторону комнаты. Подхватив с дивана бобра, она прижала его к груди, словно тот мог защитить от незваных гостей, и осторожно прокралась к входной двери. От той ощутимо тянуло холодными уличными сквозняками, так что мокрая футболка мгновенно застыла и противно прилипла к коже. А в следующий момент Рене шарахнулась назад и едва не упала, когда услышала знакомый голос:

— Я знаю, ты дома.

Сердце панически заколотилось, пока глаза шарили по комнате в поисках убежища, и только потом Рене поняла, что в квартире, кроме нее, никого нет. И не должно быть! Ведь старый замок по-прежнему закрыт на все три оборота, а щеколда задвинута до упора. Однако, когда послышался легкий шорох, Рене нервно дернулась и уставилась на обшарпанную дверь, а в следующий миг вцепилась в шкуру бобра. Швы жалобно скрипнули, но Рене не услышала. Ее панический взгляд был прикован к знакомой ручке. И то ли из-за обманчивого полумрака, то ли от порождённых голодом галлюцинаций, Рене вдруг показалось, что дверь вот-вот откроется. Она почти видела, как тускло блеснул потертый металл, почти слышала щелчок замка. И потому стояла, не решаясь даже вздохнуть, и чувствовала, как дрожат от неизвестности руки. Где-то в глубине дома со скрежетом тикали часы, шумела вдали автотрасса, но весь мир одной напуганной девочки вдруг сосредоточился на старой двери. А та чуть хрустнула деревом и… осталась на месте. Закрытой. Запертой на все ключи и задвижки. И накатившее облегчение оказалось настолько сильным, что Рене осела на пол и уткнулась лицом в мягкий искусственный мех бобра. Боже, она все-таки сошла с ума? Однако следом раздалось приглушенное покашливание, а потом пришел голос, от которого Рене сжалась.

Она не хотела ничего слышать, не желала ничего опять понимать, с чем-то мириться или что-либо великодушно принимать. Рене не хотела ни извинений, ни объяснений, ни новой попытки выяснить уже не существующие отношения. Она подумала зажать уши ладонями, но вместо этого до боли вцепилась в измученного бобра, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться бегом к двери. Но делать этого было нельзя. Потому что открыть ее — значило запустить чертов аттракцион по второму кругу, только теперь Рене сомневалась, что выдержит. Да, она ничего этого не желала, только вот выбора, кажется, не было.

— Я не попрошу впустить меня, не волнуйся. — Энтони заговорил тихо, но каким-то неведомым образом его слова отразились от стен и впились прямо Рене в мозг. — Можешь не открывать и даже не отвечать. Можешь звонить в полицию, а когда меня уведут, сделать вид, что ничего не было. Ты имеешь на это полное право. Полное. Я виноват, что проник на частную территорию… Что докучаю тебе… Что… что веду себя совершенно невежливо. Но мы… — Он внезапно прервался, а потом горько хмыкнул, отчего Рене со всей силы зажмурилась. — Но мы с тобой и так оба знаем, что я невежлив. Совсем. Верно?

Она отрицательно замотала головой, хотя знала, что никто не увидит.

— Ты, наверно, гадаешь, зачем я приперся. Почему не оставлю в покое. Какого дьявола торчу у тебя под дверью с риском через пять минут загреметь в местный участок, где меня наверняка уже поджидают твои уголовники. — Раздался короткий смех, а потом легкий стук. И прошла целая вечность, прежде чем Рене услышала едва различимый ответ. Почти шепот. — Просто я и сам не знаю.

Рене медленно подняла голову и немигающим взглядом уставилась на бездушную створку, за которой стоял самый запутавшийся в мире человек. Глупо врать. Да, прямо сейчас она все ещё хотела что-то ему сказать; найти с десяток причин, почему он должен быть именно здесь; прокричать, что именно привело его на порог этой квартиры… Однако Рене лишь вздохнула и не проронила ни слова. Увы, но в этот раз Энтони должен справиться сам. И, возможно, тогда он когда-нибудь найдет объяснение. Да, вероятно, не здесь и не с ней, но точно без чьей-либо помощи, иначе это будет бессмысленно. Такие знания обесцениваются почти мгновенно. Ей ли не знать. Но все же Рене мечтала хоть чем-то помочь. А потому поднялась на ноги, подошла к пошарпанной двери, прижалась к ней всем своим телом и вдруг ощутила тем самым невероятным обоюдным чутьем тепло чужой ладони. И захотелось кричать, заорать во все легкие, но вместо этого Рене лишь теснее прижалась к тому кусочку колючего дерева, что казался ей горячее всего.