И солнце взойдет (СИ)
- Автор: О'Джин Барбара
- Язык: русский
- Жанр: Современные любовные романы
Электронная книга - «И солнце взойдет (СИ)». Краткое содержание книги:
— Ненавижу! — неожиданно прошептала Рене, и дикая речь прервалась.
Энтони сделал шаг назад, пока она пыталась совладать с собственной яростью, но та рвалась наружу сквозь стиснутые зубы и дрожавшие губы. Это было уже чересчур — родители, Чарльз, ее мечта. Господи! Слышать правду, от которой бежала так долго оказалось удивительно больно. И страшно. Не так она должна была это узнать. Не так пережить жестокую новость, оставшись совершенно одна без шансов и каких-либо надежд. И Тони никогда не должен был примерять на себя позорную роль палача, но… Рене до боли сжала в руке дешевый пластиковый прямоугольник, символ их примирения, прежде чем повторила:
— Я ненавижу тебя. Ненавижу! Ненавижу, понимаешь? Ненавижу! Хочу никогда тебя не знать! Не видеть! Не слышать! Не касаться! Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ И ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ СДОХ!
Брелок с одним-единственным ключом полетел в сторону Энтони. Рене видела, как он блеснул раз-другой в свете холодных ламп, перевернулся, прежде чем со звоном наткнулся на стену и раскололся на части. Осколки с глухим звоном упали на пол, рассыпались по закутку коридора, а потом отлетели к ногам. И вид замершего рядом лепестка вишни внезапно врезался в мозг, словно лазерный нож. Рене моргнула и отступила.
Она знала, что ее крик слышали на всех этажах огромной больницы. Ей даже на мгновение показалось, что тот разлетелся над крышами целого Монреаля, раскачал провода, а потом запутался среди острых высоток. Но стоило стихнуть шороху скользивших осколков, как она поняла, насколько ошиблась. Сказанные в гневе слова оказались злыми, жестокими и совершенно недопустимыми. Но, главное, они были лживыми. Ведь на самом деле, Рене не хотела этого. Мало того, боялась до тех самых кошмаров, что мучили все эти месяцы. И тогда, испугавшись самой себя, она толкнула дверь на запасную лестницу и бросилась прочь. Такую себя Рене знать отчаянно не хотела.
Глава 45
По комнате расползались сизые сумерки. Рене лежала на кровати, спихнув к краю скомканное одеяло, и лениво игралась с прядью волос. Та сальной нитью болталась то влево, то вправо, закручивалась в спиральку, а затем распрямлялась, послушная движению пальцев. Медленно выдохнув, Рене отпустила измученные волосы, и руки с тихим шорохом безвольно рухнули на голый матрас. Простыня давно сбилась куда-то под ноги, но поправлять ее было лень. Шевелиться вообще не хотелось. Ничего не хотелось. И потому последние дни — а сколько их было, вообще? — Рене только пялилась в потолок, спала или, как сейчас, коротала время за накручиванием на палец грязных волос. Давно перестал болеть от голода желудок, потому что готовить не было сил, а надоедавший своим дребезжанием телефон вообще валялся под шкафом необратимо разбитый. Его останки серели посреди клубков пыли, где еще виднелась цветная крошка раскуроченного в тот же день приемника. Рене медленно перевела взгляд на склеенного скотчем уродца. Радио смотрело в ответ зеленым огоньком питания, но обиженно молчало, справедливо опасаясь вновь стать жертвой невменяемой хозяйки. Господи, Рене даже не знала работало ли оно. Включать было страшно. Хотя, что там! Даже вспоминать тот день оказалось чудовищно стыдно.
Забавно, но среди всех ее неловких поступков или событий, именно этот момент личного позора она запомнила удивительно четко. И причина крылась не только в кипевшей внутри разрушительной злости. О нет. Просто еще никогда Рене не была настолько противна сама себе. Ее поведение следовало назвать отвратительным, а поступок, без сомнения, попросту гадким. Ибо, если сказать грубое слово незнакомому человеку, если его ударить, он сделает что-то в ответ. Даже злая собака может дать сдачи! Но неживая, хотя и не бездушная вещь, которая за все десять лет ни разу не подвела, оказалась совершенно беспомощна перед своим же владельцем. И тем непростительнее та безумная радость, что нахлынула, стоило Рене первый раз ударить потертый корпус. Видит бог, все десять лет она называла старый приемник другом.
Все случилось ранним утром бог знает какого дня, потому что к тому времени Рене уже потеряла понятие о числах в календаре. Только радио упрямо щелкало в начале четвертого, словно тот самый вредный приятель, что своим отчаянным оптимизмом пытается заставить вас жить. Оно включало песню за песней, пока Рене не находила в себе достаточно злости, чтобы встать и одним грубым ударом выключить навязчивую бренчалку. Вот и в тот раз, она сквозь сон вслушивалась в знакомый проигрыш пока неузнанной песни и думала, что надо бы отключить чертов будильник. Вынуть уже батарейки и дать отдохнуть. Всем. Ему и себе. Ведь больше не нужно спешить на работу, не нужно готовиться к операциям, не нужно искать настроение и вдохновение на смены длиной в тридцать часов. Однако, когда в мозг неожиданно впился знакомый голос, Рене показалось, что она сейчас заорет. От страха. От безысходности. От нежелания слышать, в чем так настойчиво убеждала навязчивая Фредриксон. Снова!
«And there are voices that want to be heard
So much to mention but you can't find the words».
Рене на мгновение замерла, прежде чем неистово забилась в плену одеяла, желая срочно выпутаться из оков и немедленно выключить дурацкую песню. Но плед и давно скомканная простыня словно вцепились во враз похолодевшие руки и ноги.
«The scent of magic, the beauty that's been
When love was wilder than the wind».
— Замолчи! Нет-нет! Ради бога, заткнись! — прокричала Рене, словно радио могло ее услышать, но то упрямо проголосило:
«Listen to your heart
When he's calling for you…»
Она сама не поняла, как на глаза навернулись слезы, но упрямо продолжила бороться с глупыми тряпками.
— Хватит! Наслушалась уже, — всхлипнула в отчаянии Рене, а потом наконец-то свалилась на пол. Вышло больно, но она не обратила внимания.
«Listen to your heart,
There's nothing else you can do…»
О, да неужели! Ничего больше не сделать? Сейчас она покажет, что именно можно сотворить. Рене почти ползком устремилась к поющему динамику. А тот, будто назло, надрывался все громче.
«I don't know where you're going»
— Заткнись, ублюдок! — вскрикнула Рене и со всей силы ударила по приемнику. Однако тот отчего-то не выключился. Наоборот, он взвизгнул громче, а потом с грохотом отлетел в другой угол комнаты, ударился о ножку стола, прежде чем отскочил к замершей Рене.
And I don't know why…»
Она раздумывала всего лишь мгновение, после чего со всей силы пнула приемник.
«But listen to your heart before…»
Еще раз и еще.
«You tell him goodbye!»
Рене швыряла его об стену, колотила о подоконник, а потом пыталась растоптать, пока вокруг разлетались пластиковые осколки. Они царапали руки и ранили босые подошвы. Но наконец мелодия взвизгнула последний раз, а валявшийся в окружении проводов динамик оборвал песню. Он зашипел, словно ему было больно, пискнул пойманными частотами, а потом затих. В этот момент остановилась и Рене. С уже занесенным для удара томом по нейрохирургии она застыла, задыхаясь в собственной ярости, а потом вдруг часто-часто заморгала. Тяжелая книга в руке неловко дернулась, чем едва не вывернула напрочь кисть, и с громким хлопком шлепнулась на пол. Наступила тишина, в которой тихий всхлип прозвучал чудовищно громко.
Осознание нахлынуло так же стремительно, как слепая ярость, и пришлось зажать рукой рот, чтобы погасить рвущийся наружу вопль. Господи! Рене подняла голову и в неверии уставилась на обломки и скомканные провода. Нет! Это же не она! Кто угодно, только не Рене! Но глаза не обманывали. Она медленно провела исцарапанными пальцами по усыпанному пластиковой крошкой полу, прежде чем с тихим воем кинулась судорожно сгребать в кучу разрозненные кусочки. Любые. Без всякого разбора. Рене хватала все, до чего могла дотянуться. Она собирала каждый осколок, не обращая внимания, что острые края сломанного алюминия впивались в ладони, и никак не могла перестать бормотать.
— Прости! Прости меня, пожалуйста! Я не хотела… я…