И солнце взойдет (СИ)

Дорога до Монреаля прошла в мутном, жирном тумане, словно на глазах Рене лежал налет копоти после того, как отбушевали горевшие внутри эмоции. И глядя на проносившийся за окном унылый пейзаж, она со злой иронией думала, что хаотичное бегство уже становилось привычкой. Где-то из динамиков напевала о мечте ABBA, пока Рене повторяла только одну немного исковерканную строчку: «I had a dream…» Да, у неё была мечта. Цель, которую имели наглость вышвырнуть в мусорное ведро чужих, более важных намерений. И потому выплеснутое около больницы бешенство никуда не исчезло. Наоборот, Рене чувствовала, как то затаилось внутри и копило силы. Она не знала, что будет делать — кричать? Ругаться? Требовать все изменить? Слишком быстро события полетели куда-то в пропасть и за две жалких недели перевернули целую жизнь. Одно было понятно точно — это конец. Ни работы, ни лицензии, ни мечты. Рене закусила губу и отвернулась от запотевшего окна.

На вокзал поезд прибыл еще засветло, и оказавшаяся на улице Рене вдруг почувствовала, как в груди остро кольнули воспоминания. Именно здесь, в середине сентября они с Энтони повстречались впервые. Вон тот самый фонарный столб, а под ногами теперь засыпанный снегом тротуар, на который улетела несчастная гербера. Тогда внутри Рене жило солнце, и хотелось сделать счастливым весь мир. И сейчас она невольно оглянулась, словно где-то позади вот-вот должен был показаться огромный черный мотоцикл, оглушить своим рыком и пронестись мимо. Но тот с мятым поцарапанным боком стоял на парковке у Хабитата, покуда его хозяин наверняка коротал последние рабочие часы в своем кабинете. Забавно, как много все-таки изменилось за каких-то полгода: маленькая девочка выросла, а солнце… Рене посмотрела на затянутое снежными облаками небо. Солнце потухло.

Перехватив в очередной раз оттягивающий руки рюкзак, она направилась было в сторону остановки, но вдруг остановилась и зло оскалилась. Подумав немного, Рене резко развернулась и вновь нырнула в подземный город. Через пару минут она уже быстро шагала в сторону монреальской больницы.

В кабинете Тони было темно и пусто. Выключенная настольная лампа недвусмысленно сообщила, что Ланг ушел давно, но валявшееся на диване пальто пообещало скорое возвращение своего хозяина. И потому Рене с каким-то трепетом вынула ключ из замка, поудобнее перехватила брелок и медленно ступила в мрачное помещение. Щелчок выключателя показался слишком громким и заставил поморщиться. Волнения не было. Рене огляделась по сторонам и вдруг нехорошо усмехнулась. Забавно, она не появлялась здесь столько дней, а кажется, будто только вчера еще занималась за вот этим столом. Даже бумаги лежали в том же правильном беспорядке, в каком она их оставила, пока готовилась к конференции. Высилась стопка учебников, на одной скрепке держалась парочка карандашных набросков для будущих акварелей, а со спинки стула до сих пор свешивался брошенный впопыхах халат. В тот момент Рене спешила на вызов и даже не думала об аккуратности. Ну а Тони… Тони, видимо, так ничего и не трогал. Даже пыль на столе или полках покрывала всё своей ровной серостью. Впрочем, вот это, как раз, так ожидаемо. Осторожно пристроив рядом с черным пальто свой рюкзак, Рене расстегнула куртку и подошла к креслу, но передумала и пристроилась на краешке стола. Что-то подсказывало, ждать осталось недолго.

И действительно, она успела изучить лишь парочку эпикризов на подпись, прежде чем дверь распахнулась, а на пороге возник злой Энтони. Он держал телефонную трубку около уха и явно с неудовольствием слушал что-то тараторивший ему голос, прежде чем заметил фальшиво улыбнувшуюся ему Рене. Последовала короткая пауза, во время которой по кабинету разносились слова о «недопустимости подобных событий», а потом Ланг невоспитанно сбросил звонок.

— Ну, здравствуй, — тихо сказала Рене, когда он не глядя убрал телефон. И поскольку ответа не последовало, она продолжила: — Разговаривал с Оттавой? Можешь хотя бы в этот раз избавить себя от лжи. Я узнала голос.

— О’Салливан обеспокоен тем, что случилось. Считает, ты отреагировала излишне эмоционально…

— А ты полагаешь, мне следовало смеяться от счастья? — сардонически протянула Рене, чувствуя, как во рту скапливается самая настоящая горечь. Будто поднялась вся накопленная за этот день желчь.

— Нет.

Ответ был сух и терпелив. Впервые Энтони не пытался шутить или спорить, а еще не приказывал заткнуться. Он стоял и терпеливо ждал, что Рене сделает дальше. А она отбросила на стол уже неинтересные бумаги и спросила, не повернув головы.

— Как ты узнал дату? Тебе кто-то доложил? Или Фюрст оказал неоценимую дружескую услугу, забыв о своих обязанностях главы резидентуры?

Ее брови удивленно взлетели вверх, и Рене замолчала. Она машинально рисовала цветочный узор на ровной пыльной поверхности, пока ждала хоть какого-нибудь пояснения. Надежда, что это все подстроил не Тони внезапно стала почти осязаемой вопреки собственной воле. А вдруг, он не хотел? Вдруг, это сделал кто-то другой? Но Ланг молчал, и тогда она не выдержала. Резко соскочив со стола, Рене одним широким движением смела все на пол и заорала:

— Говори же! Ну? Кто?! У тебя язык отнялся? Парализовало? Или настолько совесть заела, что сожрала половину речевого аппарата? — Она тяжело дышала и почти безумно смотрела на по-прежнему невозмутимого Энтони. И этот вид совершенно равнодушного лица вызывал жуткое желание стереть то напрочь, снести к чертям нос, выколоть глаза и порвать большой рот!