Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Не прямое ли тут пророчество о большевизме-социали­зме, ныне все еще пытающемся паразитарно укорениться в России/ Почему же именно Россия пала искупительной жер­твой всеевропейского смертного греха, жертвой убийствен­ных теорий, возникших из недр кровавой французской ре­волюции? На такой вопрос Достоевский отвечает: «Разве мо­жет русский юноша остаться индифере1нтным к влиянию этих предводителей европейской прогрессивной мысли и других, им подобных, и особенно к русской стороне их уче­ний? Это смешное слово'о «русской стороне их учений» — пусть мне простят, единственно потому, что эта русская сторона их учений существует действительно. Состоит она в тех выводах из учений этих, в виде несокрушимейших ак­сиом, которые делаются только в России; в Европе же воз­можность выводов этих, говорят, даже неподозреваема».

Русские юноши оказались глупее, но одновременно и честнее западно-европейских, русские мальчики сделали единственно возможный правдивый практический вывод из всех завистью порожденных безбожных теорий, накопив­шихся в Европе за два последние столетия. И Достоевский знал, что это будет так, знал он также, что ничего нет подлее и трусливее европейских прогрессистов, давно уже преудоб- нейшим образом осевших в царстве самодовольных западно­европейских лужиных. На деле пришлось за всех платить по счетам не самим изобретателям разрушительных теорий, но их русским подражателям. Что же касается до «русского ницшеанства до Ницше», то возникло оно у нас вполне са­мостоятельно и было впервые оформлено в русской худо­жественной литературе Пушкиным в «Пиковой даме», а Лер­монтовым не только выражено в стихах и прозе, но и при­нято к руководству в жизни. Не столько от своих шотланд­ских предков унаследовал Лермонтов упорное стремление к богоборчеству, сколько от волжских разбойников, на ко­торых он, по верному замечанию Иннокентия Анненского, гак подходил по душевному складу. Ницшеанство до Ницше, в своем нееознанном стихийном виде, испокон веков пре­бывало в душе русского человека и неизменно поступало из глубины на поверхность в смутные годы. Его носители часто кончали раскаянием и смирением, но иногда непоко­лебимо утверждались в духовном бунте, как, например, Стенька Разин или тот другой, обуянный гордыней, не ве­давший ни жалости, ни угрызений совести, разбойник, Ор­лов, которого повстречал на каторге Достоевский. И уж, ко­нечно, ни Разин, ни этот разбойник не явились бы к Соне признаваться в своих злодеяниях, как сделал это герой «Пре­ступления и наказания». В том-то и суть, что Раскольни­ков — живая частица самого Достоевского, еще в ранней юности переживавшего в мечтах и помыслях соблазны, при­ведшие впоследствии его героя на каторгу. Но Достоевский в молодости пошел дальше Раскольникова по пути греха и богоборчества, он как бы совершенно потерял себя, приоб­щившись к революционному подполью, к безликому бесов­скому коллективу. Над Достоевским неизъяснимо и непо­стижимо свершилось Божье чудо, он исцелился от страш­ного духовного недуга, но так и не поведал и не мог по­ведать нам истории своего перерождения — она кроется в его творчестве и надо извлекать ее оттуда, зорко следя за развитием художественного повествования. Все рассказан­ное нам Достоевским о себе в «Дневнике писателя» вошло в преображенном виде в его творчество. По судьбе героев Достоевского мы можем теперь разгадывать метафизику