От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

И тогда я пошел к президенту, чтобы поговорить о роли моды в истории. «Со времен античности царица или верховная жрица задавали тон в моде, — сказал я ему. — Их роль в обществе — идти чуть впереди всех, вызывая восхищение народа. Вы знаете, какой важный вклад вносит в вашу популярность имидж миссис Кеннеди… В данном конкретном случае я не предлагаю ничего вызывающего или недостойного; этому силуэту уже более трех тысяч лет. В Древнем Египте такое платье посчитали бы весьма консервативным».

Президент рассмеялся и кивнул мне. «Ладно, Олег, вы выиграли». Со временем мы с первой леди убедили его пойти еще дальше и позволить ей носить платья с двумя открытыми плечами. Среди них было кружевное розово-белое платье с накидкой, которое она надевала во время визита во Францию; платье без бретелек, инкрустированное драгоценными камнями, надетое для презентации «Моны Лизы» в Национальной галерее Вашингтона; платье с открытыми плечами для торжественного обеда в резиденции президента Венесуэлы Бетанкура. После этого прорыва платья с одним или двумя обнаженными плечами уверенно вошли в гардероб Джеки, которой они очень шли, потому что ее плечи были прекрасны.

Президент Кеннеди и я беседовали между собой на разные темы. Наши отношения были непринужденными. Я был ему предан и играл при нем роль, известную мне из исторических книг: роль придворного, такого как Бо Браммел[217] или Петроний, Arbiter Elegantiarum[218]. Мне нравилось бывать в его обществе, но, по моему ощущению, в Белом доме президент чувствовал себя скованным определенными рамками. Он обожал выслушивать новости из «другой жизни», чтобы отвлечься от государственных забот.

У него было превосходное чувство юмора, он любил и подурачиться, и посмеяться. Президент видел комическую сторону во многих вещах, к которым другие относились с преувеличенным пиететом. Но под всем этим таилась изрядная доля фатализма, и он свято верил в удачу.