Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Можно также выделить небольшую, но интересную, благодаря использованным архивным данным, работу Д. Кипа, посвящённую позиции гвардии накануне переворота 1741 г.[150] Специфику российской гвардии как «суррогата дворянства» и её роль в дворцовых переворотах отмечает Д. Бейрау, хотя и несколько унифицирует её, полагая, что во всех случаях солдаты выступали «как актёры на смотровом плацу».[151]

Заслуживает внимания попытка К. Леонард добиться «историографической реабилитации» Петра III, предпринятую вслед за аналогичным намерением петербургского исследователя А. С. Мыльникова. Однако анализ внутри- и внешнеполитической деятельности Петра III в её работе соседствует с отрицанием весомости российских источников как якобы заведомо предвзятых; симпатии к Петру как человеку переносятся на представления о нём как о правителе без достаточных оснований.[152]

Иногда даже работы последних лет трактуют проблему несколько упрощённо. Так, в книге Ф.-Д. Лиштенан двор Елизаветы представлен как абсурдное «дисфункциональное пространство, где правили зависть, интриги и недоверчивость». Там, по мнению автора, боролись «два основных клана: «бояре», возводившие свой род к Рюрику или Гедимину, и служилое дворянство, возвысившееся в результате петровских реформ»; при этом члены каждой группировки были подкуплены той или иной европейской державой. Неудивительно, что и сам переворот 1741 г. автор по восходящей к тому же веку традиции рассматривает как дело рук французского посла.[153]

Как уже отмечалось в литературе, специальные исследования «переворотной» проблематики не отражаются в массовой учебной литературе, для которой послепетровская эпоха по-прежнему остаётся «тёмным периодом».[154] Авторы вузовского учебника по истории России устранились от каких-либо объяснений причин дворцовых переворотов, при сохранении некоторых прежних оценок о противостоянии старой и новой знати и «влиянии иностранцев».[155] В обобщающем труде по истории Европы период 1725–1762 гг. выпал из очерка о развитии государственного строя России.[156]

Пресловутое «засилье иностранцев» до сих пор украшает вузовские и школьные учебники. Самый массовый из них даже утверждает, что именно Бирон и прочие «немцы» перенесли в Петербург «распущенность нравов и безвкусную роскошь, казнокрадство и взяточничество, беспардонную лесть и угодливость, пьянство и азартные игры, шпионство и доносительство» и, очевидно, заразили этими пороками до того трезвых и чистосердечных россиян.[157] Но и другие учебные пособия внушают студентам и абитуриентам всё те же штампы о выступлении «родовой аристократии», о «глухом времени иностранного засилья»…