В прыжке [Litres]

Волос на голове у деда пока хватало, однако на макушке могли бы и погуще расти. Зато живот у него не как у беременного, в отличие от дедушки Юакима. И сегодня он вырядился в рубашку с рисунком – таким ярким, что прямо вырви глаз. Я даже не сразу обратил внимание на потрепанные рукава. И на пятно на воротнике, немного похожее на те, что появлялись у меня на одежде, когда я неловко выдавливал кетчуп. А брови у деда огромные и кустистые. Я старательно подмечал всякие детали, которые смогу использовать против него, если опять начнет выносить мне мозг по поводу моего веса.

Дед включил радио и принялся подпевать. Сроду не слыхивал этой песни. Вообще-то машину я водить не умею, однако, по-моему, довольно глупо с такой силой колотить по рулю, отбивая такт. Помню, когда мы были в Марокко, машины там то и дело сигналили, но тут, в Норвегии, другие водители, похоже, бесятся, когда дед без устали им бибикает. Зато сам он, похоже, совершенно спокоен – знай себе сигналит, машет рукой и улыбается. И не такой уж и равнодушный. Закурив, дед открыл окно, так что дым уходил наружу.

Наконец мы подъехали к дому – я его едва помнил, в последний раз был тут, еще когда в школу не пошел. Я-то думал, что дед живет ужасно далеко, вот мы к нему и не ездим. Но сорок пять минут – это столько же, сколько до маминой работы, если на дорогах пробки.

Войдя внутрь, я сперва решил, будто дед собирает бутылки, потому что пенсии на жизнь не хватает, однако потом заметил, что это такие зеленые бутылки, которые сдать нельзя. Говорят, что пепельницы нельзя вытряхивать в мусорку – весь дом может загореться, – и дед, похоже, строго следует этому правилу. В пепельницах и чашках у него накопились целые горы сигаретных окурков и пепла.

На столе лежали две раскрытые книжки корешками вверх, а посреди гостиной стояла лошадка-качалка. Ее я отлично запомнил – в прошлый мой приезд я до умопомрачения на ней раскачивался, а дедушка выкрикивал: «Давай, Дидрик, скачи до самого черта лысого и обратно!» На стене висела фотография, сделанная, когда Бертина только родилась. Повешена так, что прямо над головой у папы торчит гвоздь. Рядом картина: темнокожая женщина с цветком за ухом и лукавой улыбкой. Впрочем, вполне может быть, это просто вставленный в рамку плакат.

Дед прошагал на кухню и принес оттуда стакан сока. Пить я не решался – вдруг дед решит, что я и пью чересчур много. Он открыл бутылку пива и спросил, не хочу ли я посмотреть ящик. Он называл телевизор ящиком не потому, что не знает, как телик на самом деле называется. Просто дед был из тех, кто называет машину ведром с гвоздями, а унитаз – фаянсовым другом. Папа был лысым, поэтому, кажется, дедушка называл папу бильярдным шаром, но точно я не помню.

Запах у дедушки в квартире – как в баре. Он закурил и отхлебнул пива. Мне страшно захотелось сока.