Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Мой шеф передал мне всю работу за исключением чисто политической. Много работы сейчас у нас с тремя железными дорогами, которые должны связать Пруссию с Петербургско-Варшавской железной дорогой[231]; к этому все договоры относительно телеграфов, ширины железнодорожной колеи и т.д.

Более широкая колея Московской железной дороги, с тем, чтобы не быть слишком тесно (связанной — В.Д.) с Западом, сохранится и на новых линиях[232], поэтому штеттинский вагон с легкостью сможет добраться до Парижа, но никогда — до Петербурга; в дальнейшем — перегрузка на границе и много разговоров. Но Чевкин не хочет от этого отходить; он утверждает, что климатические причины сделали необходимыми для России другие железнодорожные колеи, вдобавок ко всему англичане в своей Большой западной железной дороге также вернулись к широкой железнодорожной колее в 2,13 метра[233]. Сверх того — много писанины. Все по-французски, только редкие исправления моего шефа. Он простой, не хочет слыть остроумным, многое пережил, знает многих людей, не ищет орденов и титулов, его раздражает ложь и несправедливость, никогда не лишается самообладания.

Уже два дня как только и слышно, что о смерти Тенгоборского, который будет завтра погребен. Довольно давно он во время бритья порезался над щекой; рана нарывала, образовался струп, он сорвал его, рана становилась больше, новый струп он вновь сорвал — так повторялось семь раз; при этом разгоряченная кровь, плотные обеды, работа до глубокой ночи, довольно, образовался огромный нарыв. Он был прооперирован восемь дней назад. В субботу 6 часов утра вследствие вызванного операцией нервозного возбуждения, к которому прибавилось еще и воспаление, он скончался. В железнодорожном комитете Тенгоборский был, собственно, единственным, кто обладал специальными знаниями.

Считается, что новый торговый тариф[234] останется таким же, поскольку число тех, которые недовольно восприняли снижение железнодорожной и других таможенных пошлин, весьма велико, и эти люди с удовольствием нашли бы удобный случай препятствовать многому, что при Тенгоборском было бы для них невозможно. Вчера вечером я слышал, что тариф уже подготовлен и уже представлен Сенату, поэтому его публикацию ожидают к маю. Правой рукой Тенгоборского в этом был Гагемейстер, который теперь, вероятно, займет более высокий пост[235].

В четверг был раут у графини Борх[236], в субботу — у Кочубеев, этим и закрылись торжества, на которые раньше 11 часов никогда не приезжают. Также и пожилая Разумовская дала свой прощальный раут; она надолго покидает Петербург. 14 дней назад волшебный праздник у так называемых Riäbtschik-Голицыных[237] на Владимирской улице[238]. Феерично! Гроты, ручьи, фонтаны, каскады, китайские лампы, музыкальный корпус garde-à-cheval[239], роскошные покои с мебелью в стиле рококо — но ничего не оплачено! Механизм для циркуляции воды в фонтанах стоит 10800 рублей; его доставил прусский механик, и вот уже 6 недель он изо дня в день ездит во дворец, чтобы получить хотя бы 100 рублей, что ему так и не удается. Об этом все знает весь город, но тем не менее аристократический свет приведен в наивысшее радостное состояние, иногда порой посмеиваясь в этом земном раю.