Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

Невероятно красивой была Пасхальная ночь, забыть которую я не смогу никогда.

Великолепное ясное звездное небо раскрылось над имперским городом. В 11 часов на улицах стало тихо и спокойно. Когда же за полчаса до полуночи из крепости[249] раздался первый пушечный выстрел, началась такая суматоха, которой этой ночью еще не было. Прежде я направился к Зимнему дворцу, который во всем своем великолепии света стоял словно волшебный дворец. Под сводами внушительной Триумфальной арки министерства иностранных дел[250] громыхали коляски, которые везли во дворец гвардейских офицеров для императорских объятий. Моему верному Philemon стоило больших трудов протиснуться сквозь них. Уже была почти полночь. Ровно в 12 я приехал во дворец Кочубеев. Отгремел последний пушечный выстрел в крепости — и раздался колокольный перезвон; он становился все сильнее, пока, наконец, не вознес залитый могучим морем звучаний город к небесам. Когда я входил в соседствующие с княжеской домашней капеллой[251] залы, мне навстречу выходила праздничная процессия певчих и священников, которая — в церквях это соответствует (Крестному — В.Д.) ходу вокруг церкви — направилась в соседнюю с капеллой залу в «поисках тела Христа». Затем процессия вернулась в капеллу — и тотчас же в торжественном созвучии мужского и юношеского хора прозвучал античный торжественный гимн. «Christoss wosskress!» — «Woistinno wosskress!» — Христос Воскрес! Служба длилась до 2 часов. В течение 2 часов восьмидесятилетняя Разумовская участвовала в этом действии преимущественно стоя. В половине 3 часа священники отправились в верхние комнаты, чтобы освятить кушанья. Затем потянулось и само общество, дипломатический корпус, большое число дам и кавалеров, которые уже успели вернуться из Зимнего дворца, семья Кочубей-Белосельских; и все эти фигуры, исхудавшие во время шестинедельного поста и истязаний, дамы в красивом национальном костюме из красного бархата великолепной процессией поднимались по несравненной лестнице самой смелой барочной фантазии, которую без сомнения можно было бы перенести в Версаль. Поднявшись наверх, проходили через покои Людовика XV и через картинные галереи, в которых тысячи свечей освещали роскошную столовую — званый завтрак начался. Большие окорока, множество выкрашенных в красный яиц, белые башни из «Pas-cha»[252], своего рода творожный сыр с миндалем и изюмом, выстроились победным строем вдоль обеденных столов. Скоро появились и другие кушанья; лакеи подлетали с разных сторон с шипучим шампанским, и православные, и неправославные лакомились на славу. Когда в 4 часа общество разъезжалось, уже стал заниматься рассвет, но везде вокруг еще горели фонари и лампы, от Зимнего дворца отправлялась целая вереница извозчиков с офицерами, которые в столь поздний час получили царский поцелуй, еще прогуливались веселые общества дам и кавалеров, а на Невском прешпекте было еще такое оживление, что мне удалось выбраться оттуда лишь к 6 часам.