«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

Пароходы безнадежно вмерзли. Решено было высадить всех пассажиров на берег (мы стояли против небольшой деревушки, название которой я забыла). До Красноярска оставалось примерно сто с лишним километров. Пешеходы легкого веса, вроде меня, смогли скоро перебраться на берег. Вещи перевезли на салазках позже. Нас стали размещать кого куда. Енисейцы оказались вместе — мы просили об этом. Нас поместили в здании школы, где мы заняли кухню — там топилась печь. Сообразительный Юра устроил меня возле самой печки, а сам расположился за нею, в глубине помещения.

В маленькую деревню застрявшего во льдах народу прибыло несколько сотен. Телеграфировали в Красноярск — оттуда приказали ждать машин, которые должны были постепенно разгрузить несчастную деревушку от нежданных прожорливых постояльцев.

Все валялись на полу как попало. Я сняла свой дорожный костюм и облачилась в рыженький халатик, в котором проделала остальной путь до Красноярска. Пальто мое, только что перед отъездом выглаженное и отпаренное, снова пригодилось в качестве одеяла, а одеяло, расстеленное на развернутом портпледе, послужило мне постелью. Есть, в сущности, было нечего. Мы подъедали то, что взяли с собой в дорогу.

Прошел день, два — никаких машин не присылали. Милица, мама девочки Сэды, предложила объединиться с ней и нанять подводу частным образом, чтобы добираться в Красноярск самостоятельно. Она очень боялась за свою дочь, и я ей вполне сочувствовала. Нам удалось найти подводу. Хозяева запросили страшную цену, но мы согласились, и так ушли все мои денежные запасы, рассчитанные на путешествие до Ленинграда. Мы решились ехать, тем более что от тесноты, грязи и недоедания начались желудочные и прочие заболевания.

В последнюю ночь Юра скис; мы стали укладываться, а он сидел у окна на деревянной скамейке и бодрствовал; мы просили его немедленно идти на свое место, так как он должен был перешагивать через все наши постели, чтобы добраться до своего заветного теплого местечка за печкой. Я даже сурово на него прикрикнула. Он жалостно посмотрел на меня и сказал почему-то по-немецки: «Magen schmerzen»[222]. Я рассмеялась, таким забавным это мне показалось. Но смешного-то ничего не было — он сидел из деликатности, предвидя, что ему придется несколько раз ночью выскакивать во двор, и не желая тревожить нас.

На следующий день приехала нанятая нами подвода. Возницей оказалась молодая девушка. Когда мы погрузили на телегу свои вещи, то места для нас с Милицей не осталось. Спереди сидела возница, свесив ноги на бок, а в центре мы устроили Сэдочку на чемоданах, прикрыв ее одеялами и всем теплым, что у нас нашлось. Даже укрепили над ней больший зонтик, чтобы защитить от хлопьев мокрого снега.