Шолохов: эстетика и мировоззрение [litres]

В финале собрания происходит еще одно событие, которое подкрепляет общую концепцию народно-карнавального праздника: происходит прямое отождествление «верхнего» и «нижнего» слоя общества, Давыдова и Щукаря, что свидетельствует о всепроникающем смеховом, жизнеутверждающем начале во всем народе. Стихия комического, смехового, снимая в своем разлитии по всем «этажам» общества противоречия и разность социального положения, воссоздает ту праздничность, которая выступает как ощущение рождения нового мира19. Именно от этого так силен у Шолохова смеховой, юмористический элемент.

Завершающий эпизод собрания начинается словами Давыдова:

«Граждане колхозники и особенно колхозницы! Сегодня, как никогда, собрались все до единого члены нашего колхоза… – Но тут его прервал Демка Ушаков, крикнув из коридора:

Ты, Давыдов, начинаешь, как дед Щукарь! Энтот говорил: «Дорогие гражданы и старушки!» – и ты вроде него: от этой же печки зачинаешь пляс.

Они со Щукарем один у одного обучаются: Шукарь нет-нет да и ввернет давыдовское слово «факт», а Давыдов скоро будет говорить: «Дорогие гражданы и миленькие старушки!» – добавил старик Обнизов.

И тут в школе грянул такой добродушнейший, но громовой хохот, что в лампах заметались язычки пламени, а одна из них даже потухла…» [6, 275]

После возмущенной реплики Нагульнова «хохот вспыхнул и покатился по всем классам, по коридору с новой силой» [6, 276]. А неожиданно появившийся Шукарь, казалось бы, намертво уведенный своей старухой домой, уточняет: «А спрошу я вас, дорогие гражданы и старушки, почему я так возглашаю?» После этого, пишет Шолохов, – «хохот громыхнул, как орудийный выстрел, погасив еще две лампы» [6, 276]

Эта гиперболизация, идущая по нарастающей, создана как раз в духе народного праздника, где все смеющиеся предстают в виде одного человека, одного организма, одного мира.

В заключительной сцене собрания находит выражение еще одна особенность подобного праздника: веселое побоище. Ефим Кривошеев (обратим внимание на говорящую, маскарадную фамилию) сомневается, что бабам, работающим в колхозном детсаде, будет многовато платить в день по трудодню. «Может быть, – пишет Шолохов, – все и обошлось чинно-мирно, но шутливый выкрик Ефима послужил как сигналом к разрядке напряженности, и дело приняло совсем неожиданный для Ефима оборот: с хохотом и визгом женщины стащили его с парты, чья-то смуглая рука зажала в кулаке каштановую бороду Ефима, и звучно затрещала на нем по всем швам и помимо швов новая сатиновая рубаха. Тщетно, надрываясь, Нагульнов призывал женщин к порядку. Свалка продолжалась, и через минуту багрового от смеха и смущения Ефима дружно вытолкали в коридор, но оба рукава, оторванные от его рубахи, лежали на полу в классе, а сама рубаха, оставшаяся без единой пуговицы, была распущена во многих местах от ворота до подола» [6, 284].