Чернобог (СИ)

— Это хорошая идея, месье Ирондель, — оценил Афанасий. — Я соглашусь с вашим планом. Вы правы, было бы неблагоразумно не познакомиться с будущей… с Анной-Луизой. Благодарю вас за предупреждение и хлопоты, я понимаю, что вам затруднительно было обращаться ко мне с подобным. Но, уверяю вас, я очень вам признателен.

На том они и распрощались. Берзарин придумал себе имя: Тимоте ЛеВан¹. Имя Тимофей² всегда ему нравилось, и он искренне жалел, что отец назвал его Афанасием³. В бессмертие Берзарин не то, чтобы не верил — не видел в нём смысла. К чему быть бессмертным, если твоя душа порочна? А вот чистота и богобоязненность его всегда привлекали, хоть он и не мог в полной мере развить у себя эти драгоценные качества натуры. Сила препятствовал, так оправдывался Афанасий. Но в решении сложных задач Берзарин часто спрашивал себя: а как бы ты поступил по совести? И действовал в соответствии с тем, что думал. Вот и теперь совесть подсказывала Афанасию, что забрать жизнь девушки, пусть и непристойной глупышки, даже с нею не знаясь — не по-людски.

«Знакомство ни к чему меня не обяжет, — определил граф. — А меж тем, быть может, там и впрямь жалеть не о чем, если она так дурна, как говорит её брат?»

Исполненный сомнений и переживаний, Афанасий постарался успокоиться, и почти пришёл в благодушие, когда Дёмушка вечером отвёл его в прославленную люжанскую оперу. Правда, опосля Тиронов потянул друга в публичный дом, и на все отказы только приговаривал:

— А как же ты собираешься со своей избранницей любиться? Поучился бы наперво по распутным девкам прыгать, а там, глядишь, и на ней умельцем окажешься, не только на Вие.

— Дёмушка, бога ради! — еле вырвался от него Берзарин.

Назавтра, согласно предварительному сговору с Патрисом, граф вновь отправился во владения Иронделей. Опасаясь наткнуться на отца семейства, он дождался сына в акациевой роще неподалёку от поместья. Патрис выглядел решительным и взволнованным.

— Она сказала, что соберёт лошадь и приедет, нам нужно немного подождать.

— Она — «амазонка»⁴? — с восхищением спросил Афанасий.

— Бестолочь, — бросил Патрис, кривясь. — Никакого нет изящества в ней, ни манер, ни обходительности. Пристрастия плебейки.

Тут мимо мужчин резвым аллюром пробежала свободная от упряжи гнедая в яблоко лошадь и скрылась в роще. И пока оба смотрели ей вслед, со стороны поместья прискакала ещё одна — тоже в яблоко, но серая, дахрийская. На её широкой спине восседала худенькая, хрупкая на первый взгляд, как бабочка, девушка. Афанасий ахнул, видя её манеру езды. Обдуваемая ветрами юбка платья колыхалась, как пиратский парус, тонкие ножки в кружевных панталонах крепко держались за бока кобылы с обеих сторон, и это притом, что та гарцевала непосёдланной. Граф пришёл в смятение. Не привыкший к таким зрелищам, он раскраснелся и, стыдясь увиденного, прикрыл глаза полем цилиндра.

— Анна-Луиза! — прикрикнул на сестру Патрис, задирая голову и щурясь от солнца. — Что за посадка, где твоё седло, и что всё это значит?!

— Нини опять убежала из левады! — прощебетала звонко девушка, поправила ленточки на шляпке. В ногах её лошади крутилась одна из тех собак, что разводил Симон. Она зарычала и вздыбила загривок на незнакомца.

— Сигна, нельзя! — прикрикнула девушка на собаку. — А моё седло, милый братик, папа́ продал, чтобы оплатить услуги учителя игры на фортепиано для девочек.

— Безобразие! Анна-Луиза, в каком виде ты показываешься перед гостем?

— Братик, я должна вернуть Нини, пока с ней не случилось плохого, — Анна-Луиза подстегнула свою лошадку, и та поскакала в сторону дальних полей.

— Ну вы видели её? — махнул рукой Патрис. — Вот, это всего лишь малая часть её выкрутасов!

Афанасий промокнул лоб платком. Серая лошадь со своей непослушной всадницей мелькали в полях. Анна-Луиза крепко держалась (и не скажешь ведь, что в седле!) верхом, уверенно досылала кобылу и преодолела почти полверсты, только вторая лошадь, слабо заметная тёмная точка, всё равно стремительно двигалась от поместья.

— Сложно ей будет поймать Нини, — скептически заметил Патрис. — Она в два с половиной года уже такая резвая. Отец готовит её к продаже, и я уверен — эта кобыла подойдёт самому придирчивому всаднику.

— Что ж, — усмехнулся Афанасий, — в таком случае, допустить несчастье с Нини было бы преступно, как вы считаете?

Патрис непонимающе глянул на спутника, но тот отдал ему цилиндр, трость и сюртук и, подумав заклинание обращения, взвился ветром. Ирондель закрылся от дорожной пыли, поднятой стрибогом, тогда как Афанасий уже вовсю мчал к полям, пугая стрекоз и ласточек и оставляя в травах недолгий серебристый след. Он нагнал Анну-Луизу. С воздуха казалось, что девушка на серой лошади стелется над землёй, а чёрные ленты её шляпки — раздвоенный ласточкин хвост. Они скакали во весь опор, но колдун легко оставил их позади, поиграв ленточками и гривой, и устремился к Нини. Гнедая кобыла впрямь оказалась недурна. Круглая, лоснящаяся, с крепким крупом и длинной шеей, она летела, вольная, как туча, поди догони такую! Зная толк в лошадях, Афанасий сразу захотел заиметь себе Нини, и решил спросить цену у Симона. Но сперва норовистую негодницу нужно было вернуть хозяевам. Афанасий ещё в полёте смекнул, что у него с собой нет ничего, чем можно остановить лошадь — ни верёвки, ни кушака, и потому, приблизившись к пушистому уху Нини, он зашептал старый заговор: