Электронная книга - «Свинобаза (СИ)». Краткое содержание книги:
«Тебе к лицу быть мёртвым, Бертольд Шульц».
Резкое пробуждение отзывалось в теле болью. Вдох-выдох. Мокрая от пота подушка, липкая испарина на груди, прыгающее под рёбрами сердце. Бертольд вскочил с кровати, чтобы залпом выпить стакан воды и высунуться в открытое окно; вдохнуть побольше свежего воздуха и подавить тошноту. Желудок скручивало спазмом, во рту скопилась слюна — он не переносил крови и боли. Не переносил реалистичные в своём ужасе кошмары: пришлось очень долго смотреть в тёмные окна дома напротив, чтобы найти в себе силы лечь в пропитанную потом постель.
Ганс появился как раз после этого сна. Рано утром, когда Бертольд наконец заснул под впечатлением от свиного пиршества и разлёгся поперёк кровати, навстречу прохладному утреннему ветру. Ганс, как обычно, был настойчивым: стоял у двери, долбил кулаком до победного — раз-два-три — пока Бертольд не проснулся, различив границу между сном и реальностью. Оглядел каморку, пыльный телек и разбросанную одежду, посмотрел на пустой стакан у кровати и в окно: утро, светало. Полоса рыжего света нависла над Калифорнией. Никакой крови на полу нет. Всё окай.
Глаза слипались. Бертольд открыл дверь. Ганс на пороге держал здоровый товарный ящик, а выглядел не лучше живущих на кухне тараканов — такой же суетливый вид. Опять что-то мутил.
«Вот же тварь», — казалось Бертольду; он предстал перед ним в одних трусах, растрёпанный и с ужасным выражением на роже, достойного лучшей пародии на жизнь сонных клерков.
Его нагло сдвинули локтем. Ганс прошёл в квартиру, не дожидаясь никаких приглашений, и перед дверью на кухню обернулся:
— После проб мы дали шанс ещё одному человеку, но Хью зацепился именно за тебя.
Ганс был рад? Был рад за свою семью? Ничерта непонятно. Ящик опустился на стол.
— С чем я и поздравляю.
— И тебе привет, Ганс, — промычал Бертольд из прихожей.
Раздавленный таракан так и остался лежать в коридоре, рядом с ванной. Ящик с непонятным содержимым заколочен плотно, а отпечатанная надпись значилась на испанском.
Но, оказалось, крышка не была прибита. Ганс снял её, и содержимое вспыхнуло в глазах ярким рыжим пятном — почти как восход над Эл-Эй. Это апельсины. Крупные яркие апельсины, пахнущие свежим цитрусом. Все как один ровные, без помятых бочков. Бертольд пялился — ничего не понимал, но радовался в душе как ребёнок. Не бутылка виски, не безделушка вроде зажигалки или портсигара, а ящик свежих фруктов.
— Разгрузили ночью судно. А они, оказывается, всё в апельсинах везли, — объяснил Ганс, внимательно наблюдая за расцветающим лицом Бертольда.
Сон как рукой сняло. Бертольд рассмеялся, обнажая улыбкой дёсна, и прикрыл рот рукой:
— Блять, ты ёбнутый. Какие, нахуй, апельсины?
— Ты тоже рыжий.
Это было романтично?
Бертольд засмущался. Ему хотелось бы спросить слишком много: что между ними происходит, почему Ганс появляется так редко, но обязательно с каким-нибудь сюрпризом, и что случилось в понтовом немецком ресторане его деда. Но Бертольд произнёс совсем другое, совсем скромное:
— Останешься?
Ганс посмотрел на сонное лицо Бертольда, залитое восходящим солнцем. Он чуть щурился, поднимая подбородок, а глаза становились ярко-каштановыми в отблесках света. Сомнений не было:
— Останусь. Пошли.
Ужасно хотелось спать. Ужасно хотелось избавиться от кошмаров, найти покровителя, который схватит за руку и не даст провалиться в тёмную дыру к голодным свиньям, к Ларри в форме копа, к туалету и упавшему ножу (этот звон преследовал по пути), признанию своей слабости, зависимости, нужды. Переключить с «зеро» на «окай». Бертольд на ватных ногах прошёл в мрачную спальню, отпихнул лежащие у порога вещи, посмотрел на Ганса. Ганс снял джинсовку, кинул на стул — к своей же рубашке. Что-то заставило остановиться.
Но сразу отпустило. Под одеждой Ганс Эвальд, чей-то примерный сын, ничуть не хуже, чем казалось ранее. Длинный, с крепкой загорелой грудью, выступающими мышцами живота, скользящими плавной линией под резинку трусов, и плотными ногами. Не перекачанный урод с зала, что стало в последнее время модно. Нет, он занимался совсем другим. Разгружал ящики или реставрировал свой Понтиак сам, с нуля. Не выглядел как идеальный мужчина с рекламы Кельвин Кляйн. Тем Бертольду и понравился, что он без доли смущения уложил своё тощее тело в постель и пригласил к себе.
— Я тоже хочу спать, чувак, — Ганс лёг рядом. Лицом к лицу — можно уловить горячее дыхание на губах.
— Давай поговорим потом, — ответил Бертольд. Сонный и с прикрытыми глазами.
Ганс погладил Бертольда по веснушчатой щеке. И поцеловал, притягивая к себе. Апельсины остались на кухне.
***
— Мне сегодня в три утра набрали. Говорят, мол, пиздуй на точку, товар приехал. Манзиковать не стали, продукт действительно довезли. Но они его, сука, распихали по апельсинам. Килограммы порошка в тонне апельсинов! Куда мне, бля, сбывать тонну апельсинов?
Бертольд, отходя от сна, почувствовал, что снова всё не так: он поперёк кровати, и под правой щекой вполне себе живой и тёплый человеческий живот — шевелился при вдохе-выдохе.
— Да иди нахуй. У нас весь склад до потолка в апельсинах. Всё воняет апельсином. Я нажрался апельсинов — теперь срать неделю ими буду.
Открывать глаза не хотелось. Ещё послушать надменный голос Ганса, лёжа на его мягком пузе.
— Так езжай и забери. Хоть всё увезти можешь. Меня никто не предупредил, что это будут сраные апельсины. Обычно привозят чистоганом. А тут на-нах — загадочка тебе, юный Эвальд. Как раскидать по Калифорнии апельсины и не спалиться, что нихуя ты не поставщик. Окай. Я не у себя. Завтра буду. Бывай.
Только когда трубка шлёпнулась на тумбочку, Бертольд открыл глаза. Ганс вольготно развалился на подушке; под головой действительно он, его светлые волосы на животе и мягкая кожа. Из окна видно: солнце уже высоко, небо примерило обычный голубой цвет — сменило с апельсинового.
— Сколько я спал? — всё-таки Бертольд засмущался, поднялся и сел на согнутые колени.
Ганс сразу же вытянулся, хрустя позвоночником.
— Много. Я пожрать успел сварганить.
И ткнул сидящего в пупок. Бертольд механически согнулся.
— Сходи поешь. Худой, как модель с туалетного журнала.
Бертольд протёр глаза, жирный нос, рот с подсохшей кожей в уголках; встал, переваливаясь через ноги Ганса, и пошёл на кухню. Ящик с апельсинами стоял уже в углу, прикрытый полотенцем, на заляпанной нагаром плите сковородка, под крышкой — добрая порция яичницы с консервированной ветчиной. И турка с кофе. Хозяйка квартиры говорила при заселении: оставили кофе, можешь варить. Бертольд не варил. У Бертольда на каждый день есть мексиканский завтрак — сигарета и вода.
Странно видеть в своей конуре еду. Не изысканное блюдо, конечно, Ганс готовил из остатков в холодильнике, но этим реально набить желудок и не сдохнуть от проблем с пищеварением. Бертольд посмотрел ещё недолго на остывшее блюдо, нашёл зажигалку на подоконнике и зажёг конфорку. Запахло жареным.
Апельсины оказались вкусными. Чистились с трудом, но под кожурой дольки сочные и сладкие — как Бертольд любил в детстве, на Рождество. В комнате Ганс снова разговаривал по телефону. Решал судьбу блядской тонны цитрусов — ну и анекдот. Специально забрал ящик, привёз сюда и не побоялся заявиться с утра пораньше.
Наверное, так звёзды сложились.
Потом Ганс сам пришёл на кухню, когда наевшийся Бертольд уже без интереса ковырял остатки яичницы вилкой. Сел рядом, немного раздражённый; спрашивай что хочешь, Бертольд. С апельсинов смеётся уже весь штат.
Бертольд и спросил:
— Что между нами происходит? Это отношения?
Такой вопрос, который следовало задать ещё давно, он летал между ними на парковке у школы. Ганс посмеялся, не поднимая взгляда, покрутил перстень на пальце. Бертольд сидел напротив, а взгляд его невольно падал на прикрытый ящик.